|
— Согласен. Значит, было так: он для чего то взрывает шахту и передаёт об этом информацию, но чья то политическая выгода его не волнует: это отвлекающий маневр для тебя. Значит, его письмо можно постараться найти, но ленты лопатить не надо. Тупиковая ветвь. — Убедительно. Значит, шахта взорвана из за события, произошедшего здесь. — Или в его частной жизни, — заметил я. — Что там у него с женой? — Она ему изменила, он и угробил соперника. Жену это не вернуло, разумеется. — А дети? Похоже, что есть. — Будешь смеяться, но нет. Я помотал головой: — Как это? Очень было похоже, что у него просто взвод мальчишек. И вообще семья без детей — это очень странно . — Не знаю. Но получается, что частной жизни у него нет. — Что же случилось? Такое, что взорвало этот скучный белый мир? — Это знали мёртвые. И может быть, кто нибудь из тех, кто лежит там. — Дядя Маттео махнул рукой в сторону госпиталя. — Плохо то, что свидетель обычно и сам не знает, чему он был свидетелем. — Как это? — Ну он не знает, что имеет отношение к делу, а что нет. — Понятно, а всей информации очень много. И если ты не знаешь о чём конкретно спрашивать, то ничего и не добьёшься. — Ну бывает, конечно, но только случайно. Можно попасть в десятку, задав вопрос: «А вы ничего необычного не заметили?», но это редко. Вообще то преступления бывают нескольких, в общем то, стандартных видов. Но такого… Чтобы в мирное время… так много народу сразу… — Понятно. А в госпитале ещё ни с кем поговорить не удалось? — Нет. — Дядя Маттео покачал головой. — Ладно, пошли сходим в тюремный блок, попугаем раздолбая племянника. Хм, голодом тут никого не морят и явно не бьют. Одиночные камеры три на три метра плюс удобства. Наказывают лишением прогулки или развлечений. Работа тяжёлая и скучная, в четыре шестичасовые смены. Радости мало, но, откровенно говоря, приют я бы на такое поменял без особых раздумий. Мне самому с собой не скучно. Кстати, когда я вернусь домой, надо будет кое что выяснить в рамках проблемы «что такое моя сторона». Кальтаниссетта уже полтора года контролирует все муниципальные службы города Палермо, значит, и приюты тоже. Отличаемся мы чем то от тех, кто может устроить резню? — Ну что? Испугался? — спросил меня дядя Маттео, когда мы с ним вышли под открытое небо. Я помотал головой: — В раннем детстве мне было намного хуже. При том, что я не сделал ничего плохого — просто родился у неудачных родителей. Дядя Маттео кивнул: — Понятно. Ты поэтому так дёшево ценишь свою жизнь? Она досталась тебе случайно. Я удивленно поднял брови. — Не изображай! Твоя секретность — это моя работа. И здесь ты особых хлопот не доставляешь, откровенно говоря. Но я про тебя довольно много знаю, просто на всякий случай. — Зачем ты мне это говоришь? — Пока я тебя почти не встречал, это было ну просто как любая слежка. А теперь я хочу, чтобы ты знал, что я за тобой наблюдаю. Так будет честно. — Положим, я догадывался, что что то такое есть. Только не знал, что это ты… — Тебе всё равно? — Нет, конечно. А что делать? Расплата за дар. Пока ты не попадаешься на глаза, и можно забыть, что ты есть… — Ну хорошо. А то я боялся, что ты обидишься. — Хм, я слишком много знаю о прозрачности, чтобы обижаться. — Мы слишком долго гуляем вдвоем. Даже у вредного дядюшки должны кончиться придирки. А мы так и не решили, что делать. — Ну и поймай его на попытке уничтожить улики. Раз он меня подставил, я не обязан играть с ним честно. — Ты не понял. Он действительно может противостоять пентатолу. |
