— Не любит он, когда его чужие трогают.

— Я разве чужая? Ну и попадет тебе! За что? Говори, Ленка!

— Уже вся лестница знает. Весь дом.

— Что знает?

— У Мезона вся губа распухла. Его уже к моему папе водили, показывали.

Вот это новость. Будет теперь шуму.

 — Ах ты красавец, —  Ленка почесала Гешку за ухом. — Злюка!

 — Не злюка. Никто не любит, когда на него лают!

 — А у меня на плече он может посидеть?

 — Куртку тебе проколет.

 — А я старую надену. Пойдем к нам.

 — Зачем?

 — Папа велел тебе зайти.

 — Зачем?

 — Когда к папе привели Мезона, Горикина кричала, что кота следует усыпить. Он, мол, бешеный.

 — А отец твой?

 — Папа сказал, что коты редко подвергаются бешенству. Но велел, чтобы ты зашел с котом.

 — Да зачем... а вообще-то пожалуйста. Пусть смотрит. Лучше сходить, чтобы потом не говорили.

Ленкин отец лежал на диване в одних трусах. На вид ему было лет пятьдесят, но кожа на животе и плечах у него была розовая, как у ребенка.

 — Надо предупреждать, — проворчал он, хватая со стула пижаму. — Значит, это и есть тот самый ненормальный кот.

 — Абсолютно нормальный, — заявил Олег.

 — Я исхожу из объективных данных, — сказал доктор, натянув пижаму и сквозь очки хмуро поглядывая на Гешку. — Если кошка побеждает боевую собаку, — а боксер, несомненно, боевая собака, — то можно заключить, что кошка ненормальная.

 — Характер сиамских котов мало изучен, — сообщил Олег.

 — Я не знал, что у тебя сиамец. Тогда другое дело, — сказал доктор, зевая. — Зачем меня только разбудили? Идите гуляйте.

За диваном у стены стоял аквариум с красными рыбами. Над аквариумом висела большая фотография. Она была в красивой раме под стеклом. Человек двадцать молодых людей в белых халатах стояли полукругом, тесно прижавшись друг к другу.

 — Найди здесь папу, — сказала Аленка, заметив, что Олег разглядывает фотографию.

 — Сорок первый год! Наш выпуск! — с гордостью сказал доктор, подходя к фотографии. — Вся война легла на наши плечи!

 — Где вы, что-то не найду...

 — Да вот же! В середине. Возле профессора.

 — Теперь узнал, — сказал Олег, удивленно рассматривая белобрысого толстячка на фотографии. — Значит, вы были на фронте? Мой папа тоже был. Добровольцем.

 — Я воевал с первого дня. До последнего! — воскликнул доктор, располагаясь снова на диване. — Вся блокада, — он тяжело вздохнул, — мною изведана. Горздрав, госпиталь... Теперь не так ценят людей. Тогда я имел должность! Причем сразу после института! Сколько врачей мне подчинялось!

— Мы пошли, — сказала Аленка, она уже переоделась. — Дай мне Гешку.

— Только не пускай его на землю. Ладно. Пошли.

— Я догоню, — сказал Олег, выходя за ней в коридор. — Сейчас. Как твоего папу зовут?

—  Виктор Сергеевич.

—  Если бы я работал, как раньше, в горздравотделе, мигом бы узнал, —  с сочувствием сказал Виктор Сергеевич. — Погиб в сорок втором? Сколько же ему было?

 —  Он старше папы. На пять лет.

 —  А папе твоему — в сорок втором?

 —  Почти шестнадцать.

 —  Как, и он воевал?

 — Конечно! Сперва в народном ополчении, потом в настоящей армии, после ранения.