Меня схватили за оба предплечья в железные тиски, дёрнули и прижали к себе. Лицом в бюст.

— Сижу, — промычал я.

Ох, ты ж! Всю жизнь бы так сидел. Если бы башка не трещала… Что ж мы пили-то, интересно?

Это был первый насущный вопрос. А второй пытался прорезаться ещё вчера, но задать его было некому.

Первое стихотворение — про коня цвета единорога — я помнил хорошо. Не слова, конечно, факт исполнения. Летова помнил — но там исполнял я, тян подвывала. Потом она завела что-то про опавший клён. Потом про то, что один раз в год сады цветут. И вот в тот момент я встрепенулся. Не сказать, чтобы резко — кружка шла уже не помню какая. Но помню, что подумал — вот сейчас точно что-то не то! Надо задать вопрос. Прерывать тян не решился, но помнил о том, что надо бы его задать, довольно долго. Примерно минуту. Потом забыл. А потом забыл всё остальное — что было после садов, вообще не помню. Хотя что-то, судя по подначкам Дианы, определённо было…

Ладно, об этом подумаю, когда башка перестанет болеть. А вот вопрос, который хотел задать, наконец прорезался. Я нечеловеческим усилием воли оторвался от бюста Дианы и посмотрел ей в глаза:

— Откуда она знает стихи, которые знаю я? Про «один раз в год сады цветут» я точно слышал! У нас это песня, правда.

Диана пожала плечами:

— Ну… давно на свете живёт. Тебе сколько лет? — повернулась к тян.

Та покраснела и потупилась:

— Пятьдесят восемь.

— Ещё вопросы есть? — Диана повернулась ко мне. — Твоим родителям ровесник. И не такое помнит. Ты у меня одна, — вдруг с чувством прочитала она, — словно в ночи луна! Словно в степи сосна, словно в году весна!.. Тоже знаешь?

Тян с вызовом вскинула голову:

— Прекрасные стихи! Не понимаю, как можно их не любить!

— Да при чём тут мои родители? — возмутился я.

Цифра «пятьдесят восемь» к полу-то придавила. Но не сознаваться же?.. Я попытался надменно вскинуть голову, и в ней взорвался новый снаряд боли.

— Что, касатик? — нежно привлекая меня к бюсту, спросила Диана, — головка бо-бо?

— И денежки тю-тю, — простонал я. — Хватит издеваться! Есть от башки что-нибудь?

— Топор, — улыбнулась Диана. Но сжалилась. Бросила тян: — На столе, в свёртке. Похоже на фиолетовую жёваную морковь. Неси.

Тян принесла.

Ну… на листе лежала пригоршня фиолетовой жёваной моркови.

— Жри, — велела Диана, — поможет.

Я попытался примериться к кучке. Вилки не прилагалось. Ложки тоже.

— Э-э-э…

— Как же я с вами мучаюсь, — простонала Диана.

Скрутила принесенный лист в тугую трубку. Надавила. Из края трубки показалась фиолетовая начинка. Диана поднесла её к моему рту:

— На.

Я осторожно откусил.

Оказалось что-то, удивительно приятное на вкус. Свежее-пресвежее и пахнущее утренней росой. Понятия не имею, как пахнет утренняя роса, но ощущение было именно таким.

Я дрожащей рукой принял трубку и выдавил в рот ещё. Потом ещё. На пятом глотке понял, что головная боль ушла, будто выключили. Вместе с дрожанием рук, кстати. Благодарно проговорил:

— Офигеть!

— Обращайся, — хмыкнула Диана. — Всё, оклемался?.. Подъём!

— Подожди, — спохватился я.

На свежую небольную голову вопрос, который хотел задать, наконец сформулировался.

— Откуда она знает стихи, которые знаю я? — не хотел, но прозвучало, будто обвинение.