Она смотрела непонимающе.

— Про коня, там, — уточнил я. — Что он молодым больше не будет.

— О, боже! — ахнула тян. — «Не жалею, не зову, не плачу»! При чем тут конь, вообще? Конь — это аллегория! Посыл стихотворения…

Диана перебила тян неприличным ржанием.

— «Про коня», — передразнила она. — Бедный Есенин в гробу переворачивается. — повернулась ко мне. — Слыхал такую фамилию?

— А как же, — обиделся я. — Белая берёза под моим окном! — и впервые в жизни подумал, что Ольга Юрьевна, учительница литературы, с завидным упорством ставившая мне банан за бананом, и утверждавшая, что имя Есенина обязан знать каждый уважающий себя человек, была не такой уж дурой.

— Этот малахольный читал тебе стихотворения определённого содержания, — объяснила Диана. — Самым близким по смыслу, судя по всему, оказался Есенин. Поэтому ты услышал его. Понятно?

Я подумал.

— Не-а.

Диана досадливо всплеснула руками:

— Ох, как же я с вами мучаюсь! Хрен знает, как звали поэта в мире этого ушибленного — я, по крайней мере, понятия не имею. Но писал он примерно о том же, о чём Есенин. Поэтическая грусть. Тоска по безвременно ушедшей молодости. Аллегорическое отражение бренности сущего, и так далее. Понятно? — про аллегорические отражения она шпарила как по писаному.

— В целом, да, — медленно проговорил я. — Сознание перестраивает посыл под что-то знакомое, так?

Диана кивнула. Я тоже кивнул. И закончил:

— Одна фигня не понятна. Ты сейчас вспомнила Есенина! Его, а не неизвестно кого. Даже про всякую аллегорическую муть. И Мальвину ты знаешь. И не надо мне парить, что в каждом мире бывают девочки с голубыми волосами! Откуда ты это знаешь? Ты из нашего мира?

Не знаю, как называется этот удар. Я драться вообще не люблю, когда пытался заниматься спортом, предпочитал противника, отгороженного сеткой. Пинг-понг, там, волейбол — спокойнее как-то. Вот и поплатился за спокойствие, не успел уклониться.

Удар прилетел снизу, точно в подбородок, опрокинув меня обратно на диван. Тян взвизгнула. Что-то вопила, но Диана её не слушала. Она склонилась надо мной.

Яростно прошипела:

— Никогда! Никогда, слышишь?!.. Не смей спрашивать, из какого я мира.

Я бы врезал в ответ, честное слово. Не посмотрел бы, что девушка — слишком уж подло прилетело. Драться не люблю, но могу, если надо. Не в самом благополучном районе рос, и не с самыми хорошими мальчиками дружил. Но я увидел глаза Дианы. В них не было слёз — и в тот момент я четко осознал, что вряд ли доживу до дня, когда увижу её плачущей. Но понял: задел что-то очень больное. То, что не надо было трогать грязными руками. Это что-то и чистыми, понимающими и исполненными сочувствия руками трогать не стоило.

Мы с Дианой молчали, глядя друг на друга. Ну и тян перестала вопить — фиг ли толку, если никто не реагирует.

— Больше не буду спрашивать, — хрипло, с трудом — челюсть после удара шевелилась неохотно — проговорил я. — Обещаю, — и протянул Диане руку.

Сроду у меня такого с девчонками не было. Чтобы просто руку подать — а чувство, как будто предложение сделал. Взял на себя что-то серьёзное. Такое, о чём и вслух-то не скажешь. Предложения делать хоть каждый день можно. А тут… не знаю, что произошло.

«Ты у меня одна, — пронеслось вдруг в голове, — словно в году весна»…

Родители эту песню очень любили.