– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант? – услышал я голос у себя за спиной.

Обернувшись, я увидел пограничника, лет тридцати, с двумя треугольниками в петлицах. На голове повязка. Я мочка кивнул. Не до церемоний, да и не люблю я это. Не на плацу стоим.

– Сержант Петленко, – представился он. – Я так понимаю, тащ лейтенант, мы в немцев уперлись?

– Это вы, сержант, почему решили? – спросил я, еще не понимая, к чему он клонит.

– Ну как же, – рассудительно начал он, – ехали ровненько, вдруг затормозили, но главный в колонне пошел в разведку с санатарами. А потом назад сдали и остановились. Значит, впереди немцы, а вы думаете, как их пройти.

– Всё правильно, Петленко. Но вы же не затем обратились, чтобы показать мне свои дедуктивные способности? – слово диковинное, из рассказов про сыщика Холмса, я его поначалу долго запоминал. Сержант не удивился, наверное, тоже книжки читал.

– Позвольте я в разведку схожу. Не сомневайтесь, пройду туда и назад, ни одна гадина не заметит. – он помолчал и добавил: – Меня даже собаки не трогают, не переживайте.

– Предположим, собак на передовой не густо, – заметил я. – А с головой что?

– Да приложило вот, звенит черепушка, но я схожу, не беспокойтесь!

Что поделаешь, выбирать не из кого. Темнит этот сержант насчет своего ранения, храбрится. Не просто так его не пешком отправили, а в машину посадили. Ладно, у Веры потом спрошу.

– Для подстраховки возьми кого-нибудь.

– Не, товарищ старший лейтенант, я один привык. Да и кого тут брать? Я и сам не особо здоровый, а вокруг меня еще хуже.

– Давай, Петленко, иди. Особое внимание обрати на пулеметные гнезда, подходы к батарее, блиндажам…

– Да понимаю я всё. Ждите, приду, расскажу, – сержант развернулся и через несколько секунд я уже его не видел. Даже бинокль не взял.

* * *

Я нашел Веру, которая пыталась быть в десяти местах сразу. Мне пришлось ее даже схватить за рукав: она меня просто не замечала.

– Петя, давай позже некогда сейчас! – попыталась она вырваться. – Морфий кончается, всё, на следующую перевязку уже нет ничего. Что ты хотел? – спросила она. – Только быстрее, пожалуйста!

– Петленко, сержант, с головой что-то у него…

– И что? Есть такой, помню.

– Что с ним?

– Не хирургия, точно… А, вспомнила! У него после контузии судорожные припадки один за другим шли. Если они не прекращаются, он погибнуть может. Мы его отправить хотели, не наш больной, ему в госпитале лечиться надо.

Я отошел в расстроенных чувствах. Мой единственный разведчик в любую секунду может потерять сознание и начать биться в судорогах. Прямо на немецком бруствере. Да уж, незадача.

О своих сомнениях я не сказал никому. Что теперь переживать из-за того, чего не поменять? Ждать надо парня. А ведь он знал, что может упасть и пошел! И что мне его ругать? Я и сам такой.

Сержант вернулся через четыре часа, улыбаясь от уха до уха.

– Ну вот, товарищ старший лейтенант, все как на блюдечке. Чисто как дети, не поверите, у них тылового охранения почти нет! Три поста всего, да и те ворон считают. Они курят на постах, представляете? – он удивлялся немецкой расхлябанности, будто это его бойцы так безалаберно вели себя в охранении. – Короче смотрите – сержант достал из кармана бумажку, карандаш, начал рисовать – вот тут один блиндаж, там офицеры, скорее всего, вот тут – пулеметное гнездо, там серьезно всё, но вот отсюда можно…

– Послушай, Петленко, а ты как пошел в разведку? Ведь ты же знал, что можешь сознание потерять! – прервал я его.