Офицер открыл Кобулову дверь. Тяжело дыша, Кобулов поднял свой опоясанный зад и подался вперед, пока не вылез из автомобиля.

Дверь со стороны Сашеньки распахнулась, чекист схватил ее за руки и повел в просторное полуподвальное помещение с отбитыми сводами, обветшалыми деревянными стенами и очередями ошеломленных людей с белыми как полотно лицами.

Воняло щами, мочой и отчаянием. Она — особый случай, как грустно констатировала Сашенька, ее подвели сразу к началу очереди.

— Я советская женщина, член партии, — заявила она скучающему чекисту. Она помогала строить эту советскую систему, она верила, что эта деспотичная машина нужна для создания нового порядка согласно марксистско-ленинско-сталинскому учению диалектического материализма. Она хотела, чтобы этот чекист знал, что она осталась верна делу партии, хотя партия готова была ее уничтожить. Но чекист лишь покачал головой и велел ей вынуть все из карманов, сумочки и чемодана. Фамилия, имя, отчество, дата рождения? Приметы? Цвет глаз? Родинки? Он прижал ее руки к синей чернильной подушечке и снял отпечатки пальцев.

— Часы? Кольца? Деньги? — Он записал все ее пожитки, сумму наличными, дал ей подписать бланк, оторвал квитанцию. Сзади напирали остальные заключенные. — Женщинам — сюда!

Сашенька вспомнила свой арест в Петрограде, те же вопросы, но сейчас она была намного больше напугана. Царская империя была вегетарианкой, а она, Сашенька, помогла построить людоедский СССР.

Она вошла в маленькую комнату, где за столом сидела и курила едкую махорку женщина в белом халате. Ее кожа напоминала наждачную бумагу.

— Раздевайся!

Сашенька сняла костюм и туфли. Осталась стоять в белье и чулках, немного озябнув от ночной прохлады и холодного бетона. Ей хватило времени вспомнить, что на ней шелковое белье. Глаза-бусинки женщины тоже это заметили.

— Все снимай! Не задерживай меня зазря и не строй тут из себя! — Женщина передвинула папиросу в угол рта, закатила рукава, обнажая сильные волосатые предплечья.

Сашенька сняла бюстгальтер и стояла, скрестив руки на груди.

«Неплохая грудь для матери двоих детей», — философствовала она про себя.

— И остальное!

Она сняла шелковые панталоны и продолжала стоять, стыдливо прикрывая лобок.

— Никому ты здесь со своим тощим задом не нужна! Шевелись! Открой рот!

Женщина засунула в Сашенькин рот свои пальцы. Они отдавали прогорклым сыром.

— Раздвинь ноги! Положи руки на стол.

Она нагнула Сашенькину голову. Палец больно ощупал влагалище и потом грубо вошел в задний проход. Сашенька задохнулась от неожиданного проникновения.

— Привыкай, принцесса! Это ж не пытка! Одевайся. — Она взяла Сашенькины туфли.

— Вытащи шнурки. Отдай пояс. Лезвия. Ручки запрещены. — Женщина измерила вес арестантки, записала. — Сядь!

Сашенька упала на стул, испытав облегчение, что опять одета.

— Влад! — позвала женщина.

В комнату вошел тощий старый фотограф с крашенными перекисью лоснящимися волосами на крошечной голове, в потертом голубом костюме. Ясно — алкоголик: он весь трясся и едва ворочал тяжелый фотоаппарат с круглой вспышкой, которая напоминала хромированный подсолнух.

— Смотреть на меня, — велел он.

Сашенька устало посмотрела в камеру, потом попыталась привести себя в порядок, поправила прическу.