Мурлыкать кикимора не стала, но затихла как-то, перестала дышать даже. А потом как откроет свои карие глазищи. Интересный цвет у радужки, он, конечно, карий, но не коричневый, а почти золотой, необычные глаза. Такие ведьме и положены.

— Ты чего, дурень? — не меняя позы, одними губами спросила Анна.

— Тяжело было нести, пожалел, — застеснялся Виктор Германович.

— А-а. Да. Тяжело. А жалеть не меня надо, а тебя. — Кикимора села на топчане, оперлась спиной на доски стены. — Померла твоя матушка. Говорят, во сне умерла, тихо. Сердце не выдержало. От горя мол, что сынок сгинул.

— Не успел… — Сашка встал и направился к выходу. Одному захотелось побыть. Эта женщина была ему никто. И она любви материнской к нему не сильно-то выказывала. Или может перегорело за пятнадцать лет. Намучалась с дауном. Но он хотел её спасти. И не успел. Сам виноват, чего полез подслушивать, чего нового хотел услышать? Надо было просто по плану действовать. Яд был. Вино было. Уж придумал бы как объединить две жидкости. А теперь что?

— А теперь что делать будешь? — прочитала его мысли подкравшись сзади ведьма Анна.

Событие двадцать девятое

Ковыляющий по прямой дороге опередит бегущего, который сбился с пути.

Сидели вместе на топчане, смотрели как потрескивают прогоревшие угольки в очаге, покрываясь серым налётом пепла.

— Жизнь, тоже как пеплом сейчас покрылась, — Сашка махнул рукой, прогоняя непонятливого комара. Дымили же. Чего не ясно? Вам тут не рады.

— Жалко тебя, дурень. Что теперь делать-то будешь? — кикимора взяла его ладонь в свои и сжала. Холодные ладошки. Нечисть. Одно слово.

Сашка тряхнул головой, дурные мысли из неё выбрасывая, хватит жалеть себя. Вон, девки уже утешают. Докатился.

— Что задумали, то и буду…

— Будем. Тебе, дурень, без меня не справиться, — кикимора ткнула его кулачком игрушечным в бок. Острый какой и жёсткий кулачок. Последние сопли из головы выбил.

— Ай! А чего ты меня дурнем обзываешь? — Интересно же.

— Так ты дурень и есть. Ты себя видел? Сходи к озеру глянь. Как есть дурень! — фыркнула шишига.

— Я есть Грут.

— Чего? Какой кнут? Ох, дурень. Что делать будем? Яд у меня есть. Он без запаха, и цвета почти нет. Если в бутылку с вином, как ты хотел булькнуть, то и незаметно будет, — снова ткнула его в бок Анна. На этот раз локтем. Не повезёт её мужу будущему, все конечности у неё острые. И там острое все…

— Там штопор нужен, — вспомнил проблему Виктор Германович.

— Топор? — ну с дикцией получше стало, но до идеала далеко.

— Ш… топор. Это такой инструмент, пробки из бутылок вынимать. Закручиваешь в неё и дергаешь потом. Винт. — Кох показал, как вкручивают штопор.

— А без него нельзя? По-другому открыть можно?

— Гусары саблей открывают. Как-то выбить ещё можно, но не с нашими силёнками, — замахал вновь культяпками Сашка — дурень. Комар не отставал, назад припищал.

— А где этот ш-топор достать? — кикимора тоже ввинтила чего-то.

— В буфете лежит. Но с моими руками не завернуть и не вытащить потом, — показал тоненькие ручки Сашка с кривыми пальцами.

— Так а я? Вдвоём пойдём. Собак не слышала? — повернулась к нему шишига. Ух ты, в свете догорающих углей глаза просто волшебные стали. Прямо жёлтые с красным отливом. Не страшные при этом, а притягательные, так и хочется в них заглянуть.

— Нет у нас собак. Мать лая не переносит. М… Не переносила.

— Ну, будет себя жалеть. Некогда.