Он сразу включается в дела: перематывает и тотчас прослушивает на двойной скорости запись разговора с Воротилиным, одновременно просматривает бумаги об Институте нейрологии, о Мискине… Багрий тем временем меряет комнату короткими шажками, изливает душу в пространство:

    -  И сюда проник протекционизм! Как же - Мискин, светило и бог, ни один волосок не должен более упасть с его лысины! Но это же не Мискин - это Пугачев Емельян Иванович, Стенька Разин, Чингисхан нейрологии. В белом халате на белом коне - вперед, во славу науки!..

    Я слушаю не-без удовольствия: Артурыч в возбуждении умеет говорить красиво.

    -  А что, можно и без взрыва… - Рындичевич выключает магнитофон, снимает наушники.

    -  Можно-то можно, да какой толк! Та же закономерность проявит себя в следующих опытах - снова что-то случится, да не только с ним.

    -  Ну, восстановим еще раз и еще… - невозмутимо ведет Рындя. - Будем отрабатывать методику на Мискине с сотрудниками - не все же на утопленниках.

    Начальство требует. Наше дело петушиное: прокукарекал, а там хоть не рассветай.

    Багрий останавливается, смотрит на него - и переключает свой гнев:

    -  Циник вы, Святослав Иванович! И кстати об утопленниках: грубо работаете, опять жалоба на вас. От дамочки, мамаши того мальчишки, коего вы изволили ремнем выпороть на прошлой неделе. Я, мол, его в жизни пальцем не тронула, а тут посторонний ремнем, душевная травма. Хорошо, конечно, что с фарватера их прогнал, но зачем бить! Мой Юрик зимой бассейн посещал, уплыл бы вовремя и сам… Вот так!

    -  Дура… - Славик темнеет лицом. - Уплыл бы! Всплыл бы - верней, половинки бы его всплыли. Это ж нашли место для игры - фарватер, где то «ракета», то «комета»! Меня не за такое пороли!

    -  И вырос человек! - поддаю я. Рындя косит глаза в мою сторону, но пренебрегает.

    …Трое ребятишек купались в сумерках в уединенном месте; да еще в «квача» затеяли - нырять и ловить друг друга. Прошла «комета» - одного не стало. Эта махина и не почувствовала на 70-километровой скорости, как ее подводное крыло, заостренное спереди на нож, рассекло мальчика. Двое других встревожились, побежали на спасательную станцию. Оттуда дело перешло к нам… Случай простой, Рындичевич сместился на 6 часов - и появился на берегу за четверть часа до «кометы»; разделся, заплыл, выгнал мальчишек из воды, а потенциального покойника отпорол брючным ремнем. Но ведь в окончательной-то реальности ничего и не произошло. Мамаша права.

    -  На меня пеняете, а сами? - Рындя переходит в наступление. - Ваши-то намерения насчет скальпа академика чем лучше?

    -  М-м… - Артур Викторович не находится с ответом. - Так, кстати, о нем - какие предложения?

    -  Облить Емельяна Ивановича перед опытом эмалевой краской, - предлагаю я невинным голосом.

    Рындичевич, наконец, поворачивает ко мне свое волевое лицо.

    -  Ты, я гляжу, сегодня в хорошем настроении. Даже слишком. Я несколько конфужусь. Он прав: человек погиб, да какой - надо спасать. Выработался у меня за недолгое время «милицейский профессионализм», надо же. С одной стороны спокойное отношение к несчастьям, которыми мы занимаемся, необходимо для успеха дела, для устранения их; а с другой - это ведь все-таки несчастья. Зубы скалить ни к чему.

    А настроение (тоже прав Рындя) в самом деле хорошее. И потому что сейчас майское раннее утро, розовый восход, предвещающий хороший день.