– Убрать шасси! – закричал я.

Раздался неожиданный рев, когда створки отсека шасси открылись, машина на мгновение словно отяжелела перед тем, как стойки колес подогнулись и она оторвалась от земли, а потом мы полетели – пока. Свет мелькнул где-то внизу, верхушки деревьев убежали назад и мы начали полого подниматься вверх, направляясь к берегу и набирая скорость. И наконец уже над морем я поставил закрылки в нужное положение и начал медленный подъем на нашу крейсерскую высоту.

Потом я осторожно сдвинул назад ручки дроссельных заслонок. Немного погодя Луис сказал:

– Это было просто замечательно. Теперь я понимаю, почему вы предпочитаете взлетать ночью.

– Да. – Я был занят тем, что проверял все, что мне было доступно, чтобы убедиться, что нервная система нашей леди не пострадала во время взлета. Меня все еще беспокоила поломка стартера; обычно не бывает так, что большой кусок механизма разлетается, не оставив никаких повреждений, но по приборам двигателя правого борта ничего не было заметно. И это был всего лишь стартер.

Я лег на курс 098 по магнитному компасу, что соответствовало истинному курсу, так как в этом районе магнитные возмущения были настолько малы, что на них не стоило обращать внимания. Через двадцать минут после взлета мы набрали высоту 8000 футов. Я дал машине подняться еще на 200 футов, выровнял ее, установил скорость в 180 миль в час, затем сдвинул дроссельные заслонки назад, чтобы снизить крейсерскую мощность, и позволил ей мягко опуститься до высоты ровно в 8000 футов. Эта операция известна под названием "поставить машину на ступеньку"; при этом вы получаете немного более высокую скорость при той же затрате топлива или ту же самую скорость при меньшей затрате топлива. Теоретически это невозможно; но при хорошем знании аэродинамики можно доказать, что шмель слишком тяжел, чтобы летать.

Когда я снова выровнял самолет на высоте 8000 футов, то скорость достигла 185 миль в час и остановилась на этой отметке. Я самодовольно ухмыльнулся и запел.

"Я не хочу идти в ВВС,

Я не хочу идти на войну.

Я предпочту летать вокруг метро на Пикадилли,

Тогда я дольше на свете протяну".

Луис с любопытством покосился на меня.

– Это боевой гимн королевских ВВС, – объяснил я.

– А-а. – Он сунул руку в карман. – Вы уверены, что не хотите сигарету?

Мы сидели с ним почти плечом к плечу в тесной кабине, от проносившегося мимо холодного на этой высоте ночного воздуха было прохладно, в полумраке слабо поблескивали щитки приборов. Нас сопровождал сухой рев двигателей и вспышки белого пламени, вырывавшиеся из выхлопных труб.

Час спустя после взлета я попытался разглядеть сквозь пламя выхлопов слева от себя Пуэнте-а-Граво на Гаити, которое должно было стать нашим первым наземным ориентиром. Там ничего не было видно, но северную часть горизонта закрывали облака, так что вероятнее всего Гаити осталось где то там. Возможно, на этой высоте нас достигали умирающие порывы северного ветра от сестренки Клары.

Я решил убедиться, что мы идем точно по времени, но несколько отклонились от курса влево. Поэтому я взял к востоку – главным образом из-за того, что так легче было ориентироваться. Прокладка курса над Карибским морем никогда не была особенно трудной задачей – почти каждый час появлялись острова, позволявшие точно определить свое положение в пространстве.

Гораздо больше меня беспокоило, что правый двигатель за последние десять минут дважды чихнул. Само по себе это не представляло ничего существенного, если не считать того, что я все время внимательно следил за ним из-за поломки стартера. Обычно самолеты ведут с вами честную игру – они хрипят, кашляют и дрожат перед тем, как отдать концы – если конечно вы достаточно настороже, чтобы это заметить.