— Однако, — заметила Буба, — столько умных людей борются за упрощение, за облегчение жизни. Они ведь не делают этого бессмысленно.

Пан Костанецкий медленно вынул портсигар и, с минуту подумав, начал:

— Ну, тогда подойдем с другого конца. Представь себе, что в Европу приехал какой-то негритянский царек. Он присмотрелся к нашей жизни и нашим обычаям, а потом получил право на проведение реформ и усовершенствований. Предположим, что он был человеком самой доброй воли, движимым самыми гуманными чувствами. Что бы он сделал? Он ведь не мог бы смотреть на наши мучения. Увидел бы, например, человека, идущего в зной в костюме, и приказал бы ему раздеться на улице. Увидел бы голодного, который ждет, пока все сядут за стол, чтобы начать есть, и приказал бы ему тут же наброситься на еду. Следующей реформой был бы запрет вредить здоровью посредством воздержания неизвестно зачем своих физиологических функций. Зачем искать места, обозначенные двумя нулями, пусть каждый облегчится там, где стоит. И вот уже на улице встречается переход, где все решается на месте, а потом люди идут дальше. Затем будут упразднены браки, связанные с хлопотами, требующими преодоления трудностей. Ты думаешь, что такой царек, кухасю, осчастливил бы нас своими реформами? Я думаю, что это вызвало бы бунт, были бы организованы революционные демонстрации с транспарантами «Мы не хотим легкой жизни!» Видишь, туземный царек не смог понять, что наше счастье культурного человека не основывается на том, на чем основано его счастье. И те мудрые люди, которые стремятся к такой реформации обычаев, о какой ты говорила, тоже вовсе не злые или вероломные. Наоборот. Они провозглашают свои взгляды из лучших побуждений, но они ошибаются, измеряя наше счастье своим счастьем.

Пан Костанецкий встал и погладил Бубу по голове:

— Вот так, кухасю, а что касается той твоей бедной девушки, то ты поступила глупо. Однако я не вижу ничего порочного в том, если ты будешь заботиться о ней и дальше. Для меня важно лишь одно: чтобы ты заботилась о ней для нее, а не для себя.

— Как это, папочка?

— А так. Что для тебя важно: облегчить ее долю или рисоваться этой опекой?

— Папа! — покраснела Буба.

— Вот видишь. Поэтому обещаю тебе, что ею займется моя секретарша пани Серпутовская, женщина в возрасте и весьма почтенная. Позвони мне завтра на фабрику, чтобы напомнить и передать адрес. Твоя подопечная будет всем обеспечена, можешь быть спокойна. А сейчас поцелуй меня, кухасю, только не очень сильно, потому что я не брит.

— Спасибо, папочка, — обняла его Буба.

Она чувствовала себя весь вечер озадаченной, и ей было не по себе. К счастью, все были заняты отъездом Рыся, и никто на нее не обращал внимания. Несмотря на это, она спокойно вздохнула лишь тогда, когда оказалась одна в своей комнате и взялась за чтение Фрейда. Она решила читать систематически и не пропускать ни одного непонятного места. Однако уже через две страницы это ей ужасно надоело. Поиски в толстом и тяжелом немецком словаре утомляли руки и глаза. Кроме того, ничего здесь не было интересного. Она просмотрела оглавление и начала двух или трех глав с более привлекательными заголовками. При этом она обнаружила подчеркнутые места. На некоторых страницах виднелись записи.