— Марьян, — отозвалась Ванда, — значит, должности опять нет?

— И это по моей вине. Вы должны сердиться на меня, — грустно улыбнулась Анна.

— Нисколько. Уверяю вас, я такой невезучий, что каждый раз в конкуренции с кем бы то ни было я терплю поражение.

— Прежде всего следует учесть, что у вас нет никакой специальности, — вынес приговор Шавловский. — Я лично считаю…

— Извините, — прервал его Дзевановский, — а вы не могли считать безлично?

— Вот именно! Не мог бы. И поэтому я не теряюсь в фикциях раздутого объективизма.

— Это, по всей вероятности, новое определение моего состояния? — серьезно спросил Дзевановский. — Благодаря вам у меня их столько, что они действительно могут заменить мне гардероб. Каждое утро я должен подумать, какой из них мне следует надеть на себя? Раздутый ли объективизм в фиктивные полоски или бесплодный эклектизм в клетку, а может быть, релятивизм в спиритуалистический узорчик?

Анна громко рассмеялась. В комнату вошел Станислав и стал внимательно слушать Дзевановского, протирая толстые стекла своих очков.

— Неутешительный выбор, — сказал он, размещая окуляры на носу.

— Я думаю иначе, — задумчиво отозвалась Ванда. — Бернард не ошибается. Разве лишь в том, что выбор значительно, несравненно шире. А кроме того, Марьян не меняет клеток на полоски и так далее. Просто у него все его внутри.

— Безграничность бесцветности, — выдавил из себя Шавловский.

— Не совсем, — свела в задумчивости брови Ванда. — Это бесцветность хрусталика или, скорее, кристалла. Кристалл остается бесцветным, но на свету дает почти такие же цвета, как радуга, это значит почти все существующие цвета. Я не утверждаю, что Марьян обладает прямолинейностью кристалла. Наоборот, это кристалл с неправильным и осложненным строением, но как раз это и представляет интерес.

Щедронь, опершись на спинку стула, громко и неприятно рассмеялся. Видно было, что это стоило ему больших усилий; у него даже вены вздулись на висках. Это был неискренний смех.

— В чем дело? — обратился к нему Шавловский.

— Абсурд, сплошной вздор, — замахал руками Щедронь. — Поразительно, с каким легкомыслием уважаемые интеллектуалы жонглируют научными терминами, абсолютно их не понимая!

— Неточно выразилась? — безмятежно спросила Ванда.

— Неточно?! Боже упаси! Ты выразилась бессмысленно!

— Пан Станислав, — инстинктивно откликнулась Анна, но он даже не обратил на это внимания.

— Кристалл со сложным строением! — кричал он. — Не следует ли за это сажать в тюрьму?! Кристалл на свету, моя дорогая, не дает никаких цветов! Цвета дает красильщик! Черт возьми, кристалл рассеивает свет! И эта знакомая фраза «почти все цвета»! Ха… ха… ха… Почти такие, как радуга! А кроме этого, прямолинейный, осложненный! Вот это да! И у вас так все. Хаос воображения, хаос понятий и обычная бессовестность! Да, да, бессовестность, потому что нужно не иметь и тени стыда, чтобы употреблять слова, которые не понимаешь. Вот ваш интеллектуализм!

— Почему «ваш»? — перебила Ванда.

— Значит твой, — в бешенстве поправился Щедронь, — твой интеллектуализм. Оперирование фальшивыми понятиями. Это так, как если бы кто-то, не зная орфографии, хотел писать статьи. Скажите же вы сами, пан Дзевановский, прав я или нет?

— Трудно здесь дать категорический ответ, — подумав, начал Дзевановский.

— Разумеется, — едко рассмеялся Шавловский, — категоричность не для вас.