— Почему?

— Пришлось бы долго объяснять. И «Незаконнорожденных» нужно прочитать. Это заинтересует вас как женщину. Весьма актуально. Со времен Бальзака никто этой темы не затрагивал так глубоко. Вам не кажется, что синтез является тем, в чем у меня немного конкурентов?

— Наверное, — нерешительно ответила Анна.

В дверях стояла Ванда.

— Не выпьете ли кофе? — спросила она.

— Пожалуй, — проворчал Шавловский.

— Я распорядилась, чтобы подали, — мягко ответила Ванда, присаживаясь возле Анны с улыбкой: — Как поживает твоя дочурка?

— Литуня? Спасибо, здорова. Мне пришлось оставить ее под присмотром бонны. Ты знаешь, что я получила должность здесь и переезжаю в Варшаву?

— Принеси мне папиросы, Бернард, — обратилась Ванда к Шавловскому. — Коробка стоит, если я не ошибаюсь, на камине в салоне. Да возьми еще томик Рильке, где-то лежит, в коричневом переплете. Я хотела показать тебе кое-что. Прости, Анка, так ты переезжаешь в Варшаву?

— Да, я приглашена в «Мундус».

— Куда?

— В агентство «Мундус». Это туристическое бюро.

— Так я же знаю. Удивительное стечение обстоятельств! Представь себе, мой хороший знакомый пан Дзевановский, вспоминал, что занимает в «Мундусе» какую-то ответственную должность. Ты не знаешь его?

— Нет. Я в бюро только с сегодняшнего дня.

— Это знакомство может тебе пригодиться. Ты познакомишься с ним: он должен прийти сегодня вечером. Щедронь говорит, что он представляет собой ходячую энциклопедию…

— Кто это? — возмущенно спросил Шавловский, входя в комнату с большой коробкой красного цвета.

— Я говорила о Марьяне.

— О Дзевановском? Да он просто ничто.

— Ошибаешься, — спокойно ответила Ванда.

— Потому что красивый! — победно рассмеялся Шавловский. — Но при этом ничто. Человек без собственного, без какого бы то ни было мнения. Три часа ему можно что-нибудь доказывать с математической точностью, а он никак не может решить, где белое, а где черное, где верно, а где идиотизм. Тупой. Но я люблю его.

— Его глазами, — задумчиво сказала Ванда, — видится мир, точно через увеличительное стекло. Целое теряет очертания, становится загадочным и таинственным, а детали вырисовываются с невероятной выразительностью. Мы обнаруживаем их, отмечаем их сложность, их огромную значимость.

— Нонсенс, — задохнулся Шавловский.

— Марьян умеет присматриваться, но не умеет смотреть, — продолжала Ванда своим спокойным голосом, не обращая внимания на раздражение Шавловского, — и это результат его знаний.

— Пан Дзевановский профессиональный литератор? — спросила Анна.

— Он ничто! — взорвался Шавловский. — Он пожиратель книг и абсолютный нуль, перечеркнутый посередине. Медуза! Студень, приготовленный без единой кости. Чего стоят знания без основания, без цемента? Твой муж, разумеется, преувеличивает, называя его энциклопедией. Он наглотался какой-то информации, но это еще не знания.

— Бернард, ты часто обращаешься к нему за различной информацией, нужной для твоих повестей, — мягко напомнила ему Ванда.

— Я? Никогда! Так разговариваю с ним иногда… А вообще я не понимаю, как ты, Ванда, можешь общаться с таким типом. Да! Да! С типом! Как ты его иначе назовешь? Как объяснить его присутствие на земном шаре?

— Своей интеллигентностью он мог бы поделиться со многими.

— Это не интеллигентность. Я протестую! Блуждающая бесцельность! Бесплодность и отсутствие анализа! Абсолютное отсутствие анализа.