— Ты знаешь, Map, — сказала она спустя какое-то время, — как Щедронь определяет вас обоих?

— Нас, это значит?..

— Ну, не обижайся, тебя и Бернарда.

— Это меня не оскорбляет. Чего ради, — пожал он плечами. — Я даже с лифтером нашел бы общий язык.

— Так вот Щедронь говорит, что Дзевановский все знает, но утверждает, что ничего не понимает, зато Шавловский ничего не понимает, а твердит, что знает все.

Она тихо рассмеялась и поцеловала его в лоб:

— До свидания, Map, приди за мной в кафе.

— Хорошо. А Хебинга лучше вычеркнуть.

— Я посмотрю, — кивнула она головой и вышла.

Щедронь, однако, хорошо ее знал, во всяком случае, некоторые черты. Имея пристрастие к абстрактным темам, она сводила все к фактам, к действительности, к предметности. Марьян, конечно, не соглашался с мнением ее мужа о том, что Ванда неспособна понять абстракцию. Это было преувеличением. Но в ней, вероятно, был заключен своего рода мыслительный утилитаризм. Бесполезность работы интеллекта находилась вне границы ее возможностей.

«А какая же та?» — подумал он об Анне и поймал себя на слове «та». Зачем ему потребовалось определение именно ее. Может быть, как противопоставление?..

Одновременно ему в голову пришла мысль, что Анна может зайти в кафе, чтобы встретиться с Вандой, и это было бы так мило. Достаточно поднять трубку телефона и позвонить в «Мундус», а затем спросить, не хотелось ли бы ей встретиться. Если она удивится, нет ничего проще, чем сказать ей прямо:

— Потому что я хотел бы вас увидеть.

— Почему именно меня и почему именно вы? — спросит Анна.

На это он не смог бы ответить. А хотелось ему по многим причинам, и невозможно определить, какая из них главная, какая существенная… Он подошел к аппарату и положил на него руку. В конце концов, во всем этом нет ничего неприличного…

Он поднял трубку, но когда телефонистка ответила, отказался от намерения.

— Извините, — сказал он, — я просто так…

— С каким номером?.. — нетерпеливо зазвенел в мембране голос.

— Не нужно, извините.

— Только время отнимают! — гневно ответила телефонистка.

Марьян поспешно положил трубку. Этот мелкий и смешной инцидент вывел его из равновесия. Следовало сразу нажать на рычаг и ничего не отвечать. Следовало вообще не поднимать трубку. Эта нелепая мания оправдываться… Желание оправдаться, разумеется, возникает из чувства стыда, ведь стыдно за отсутствие своего решения и постоянное отступление.

Он посмотрел в зеркало и убедился, что покраснел. Эта ничтожная и почти безличная компрометация уже возбудила его. Каждый подобный случай способствовал параличу воли, неосознанному страху перед каким-то действием. Он лег и возвратился к чтению «Дневников» Манон Ролан де Ла Платьер. Ролан де Ла Платьер лишил себя жизни в тот день, когда узнал, что гильотинировали его любимую жену, которой было в то время около пятидесяти лет. Это — любовь, а любовь — это жертвенность и утрата себя… Это — жертва. Он не способен на это. У Манон Ролан были пламенные глаза, которые пленяли мужчин, и пылкий темперамент, а кроме того, железная воля. Пани Анна Лещева совершенно иная. Он прикрыл глаза и попытался представить ее образ в сером изящном костюме… Ее мир другой. Манон владела собой. Ванда спокойна совсем иначе. Это покой дионеи, покой паучьих сетей, интенсивный покой мрака, в котором безгласно что-то происходит. А покой Анны?.. Он не мог этого определить.

Он встал, взял шляпу и вышел из дому. В кафе нужно было повернуть направо, но часы на углу показывали семь, а в семь часов Анна выходит из «Мундуса».