Ванда мельком взглянула на него, закурила и спросила:

— Ты же не считаешь, что я хочу ввести ее сюда?.. Если, однако, тебя интересует… Нет ничего проще, чем позвонить ей. Она живет у моей матери, найдешь номер в каталоге.

— Это ревность? — скривился Марьян.

Ванда взорвалась тихим смехом:

— Ну уж нет, нет, мой дорогой. Я только не могу понять, что тебя заинтересовало в Анне? Красота?

— Не знаю, — повторил он безразлично. — Если ты не хочешь, я могу вообще не встречаться с ней. Мне все равно.

К столику подошли еще несколько человек, и они вынуждены были прервать разговор, что Дзевановского как раз устраивало. Он не терпел конфликтов с кем бы то ни было, а особенно с Вандой, и решил больше не возвращаться к вопросу, который вносил некоторое волнение в их отношения. Поэтому ни в тот день, ни на следующий они не вспоминали Анну. Ванда, правда, пыталась несколько раз коснуться этой темы, но, поскольку это происходило в присутствии Щедроня или Шавловского, Марьян мог не реагировать.

Однажды они встретили в театре Жермену. Марьян ее мало знал и не любил. Она действовала ему на нервы. Жермена была олицетворением постоянного движения, скорости, погони. За пять минут она успела рассказать, что за бесценок купила шиншилловое манто, что у какого-то боксера, с которым она ехала, сломалось рулевое управление под Меховом, что будет сниматься в фильме, потому что хочет проверить, фотогенична ли, что пани Ельска-Шерманова избрана делегатом в Амстердам, что последний матч в Праге закончился поражением «Полонии», потому что Цибух-второй вывихнул ногу и его заменил Пискальчик, тот, который купил красный «Фиат» у Поженковского, что она разводится с Кубой и что после спектакля они идут танцевать с боксером, страшно милым парнем, и с Анной, за которой они должны зайти на Польную, так как она еще в «Адрии» никогда не была.

— А может, и вы бы выбрались? — закончила она свою тираду.

Ванда посмотрела на Марьяна, хотя тот еще до того, как сообразил, что у него нет денег, сказал, что не пойдет. Отрицательное решение было для него всегда легче и проще позитивного. Кроме того, он весь вечер не мог забыть об Анне и поэтому был зол на Жермену.

— Твоя невестка, — сказал он Ванде, — представляет собой яркий пример доказательства бесцельности жизни. Ты только подумай, в каком темпе вращается она среди событий и зачем это делает. Жук в закрытой коробке.

— Я так не думаю, — возразила Ванда. — Жермена получает максимум удовольствия от жизни. Она пьет ее залпом. А если речь идет о темпе, то это вопрос темперамента. Область пристрастий каждый выбирает по своему желанию. Ты ведь сам в какой-то степени эпикуреец.

— Но у нее это не эпикурейство! Это — гедонизм, диктатура накожника.

— Каждый может поддаться подобной диктатуре.

— Если бы я умел подражать Шавловскому, то сказал бы: неправда! Пол! Комплексы! Фрейд! А остальное — стечение обстоятельств. Жермена права: не стоит сражаться с тем, что является нашей сущностью! Будто где-нибудь записано, что следует преодолевать, не так ли?

Ванда с усмешкой присматривалась к его усилиям подражать Бернарду. Она ведь сама исповедовала и пропагандировала эти взгляды, хотя ей очень понравилась пародия Марьяна.

— В заключение Бернард добавил бы, — подсказала она, — что нужно слушать Оскара Уайльда: лучший способ избавиться от соблазнов — это подчиниться им.

— Да, — согласился Дзевановский, — только он приписал бы эту мысль кому-нибудь другому, ну, например… Толстому или Савонароле…

Они оба рассмеялись.

После спектакля он проводил Ванду и, возвращаясь домой, вспомнил, что в «Адрии» может встретить Анну.