Как же мог он ей объяснить, что произошло что-то неизмеримо большое? Он начал говорить, рассказывая о своей внутренней перемене, о том, что и сам понять не может тайны неожиданного открытия, что благодарен ей за все это и ничего от нее не желает, ни о чем не просит.

Она молча слушала.

— Вы понимаете меня?

— Мне кажется, да, — прошептала она после минутного колебания.

— Спасибо.

Она подала ему руку и сказала:

— Это так странно… Какое же маленькое место в этом всем занимаю я… оно и так для меня велико… Я теряюсь в этом… Умоляю вас, забудьте… нет… нет, не то, обдумайте все… До свидания…

— До свидания.

— Уходите сейчас, — она нажала кнопку звонка на калитке.

— Я подожду, пока откроют.

— Нет-нет, я прошу вас, уходите, — настаивала она, волнуясь.

— Как вам угодно.

Он снял шляпу, поклонился и уже был за несколько шагов от нее, когда услышал ее голос:

— Пан Марьян! Пан Марьян!

— Слушаю вас.

— Я напишу вам, хорошо?

— Буду ждать.

Дзевановский не ошибся: на следующий же день им овладели сомнения, горькие, ироничные, мучительные. Восторженность вчерашнего вечера показалась ему смешной, детской, ничем не обоснованной, кроме волнения, с которым он не мог справиться. Вел себя как сопляк с женщиной, с которой разговаривал второй раз в жизни. Она может принять это за комедиантство, жалкую интермедию, придуманную, чтобы влезть к ней в постель.

Следствием этих раздумий была тяжелая депрессия. Он уклонился под каким-то предлогом от встречи с Вандой, от обеда у тетушки, от участия в каком-то идиотском конкурсном обсуждении для начинающих авторов драмы и читал «Историю математики» Шленга, не понимая ни одной фразы. Только с приходом сумерек к нему стало возвращаться равновесие. Темнота всегда действовала на него успокаивающе. Уже зажгли уличные фонари, когда он вышел из дому.

Окна у Щедроней были не освещены. Только в комнате Станислава горели мощные лампы. Это свидетельствовало, что он работал.

Ванды, разумеется, дома не было. Щедронь принял его почти с радостью.

— Садись, садись, поговорим.

Марьяну пришло в голову, что, если бы Щедронь был ревнивым, вернее если бы его ревность была банальной, он мог бы облить его какой-нибудь отравой.

— И что же, пан Дзевановский, — спросил, отодвигая микроскоп, Щедронь, — Ванда бросила вас сегодня?

Марьян уже привык к репертуару Щедроня; его это особенно не шокировало, а сегодня даже было приятно. Общество этого человека с грубыми манерами действовало, как алкоголь, как крепкая невкусная водка с запахом сивушного масла, но способствующая более <style name="FontStyle62">быстрыми смелым реакциям. К тому же Щедронь специально с ним разговаривал в такой манере, как бы умышленно стараясь быть вульгарным.

— Я не видел сегодня пани Ванду, потому что не был в «Колхиде».

— Нервы? — повернулся к нему Щедронь.

— Вероятно.

— Ну и растяпа же вы, пан Дзевановский. Поссорились с ней?.. Ох, научил бы я вас, как следует обходиться с женщинами. Научил бы… если бы сам умел.

Он рассмеялся своим сухим, неискренним смехом и воскликнул:

— Их нужно знать!

Дзевановский знал, что Щедронь снова начнет говорить о жене, и не ошибся.

— Например, Ванда, — нахмурил брови Щедронь, — Ванда с ее фальшью — ничто. Конгломерат случайностей. Трещотка. В ней не найдется ни одной вертикальной линии, потому что она — желатин, такая, как в пробирке, где выращиваются бактерии.