Она просмотрела их еще раз и решила показать эти свидетельства признания сыну.

Она постучала к нему. Он сидел у стола и раскладывал пасьянс, бормоча себе что-то под нос. Посмотрев исподлобья на мать, он спросил:

— Что это мама сегодня такая нарядная?

— Я же тебе говорила, а вообще-то ты бы мог узнать и из газет, что сегодня отмечается пятидесятилетний юбилей моей деятельности. Видишь, сколько телеграмм получила!

Она хотела положить перед ним пачку телеграмм, но Куба крикнул:

— Мама, что ты делаешь! Пасьянс! О Боже, все карты мне передвинула! Вот дьявол, сам не знаю теперь, смогу ли уложить так, как было!

Пани Гражина отшатнулась и закусила губу.

— Я думала, — помедлив, сказала она, — что для тебя важнее твоя мать, чем пасьянс.

— Ну вот, местное слово, теперь не знаю, где лежала эта восьмерка треф, — плаксивым голосом причитал Куба.

— Ты меня даже не поздравил. Ты плохой сын, Якуб.

— Ну, я поздравляю тебя, но это еще не повод, чтобы мешать кому-нибудь раскладывать пасьянс. Вот здесь лежала дама пик, но сейчас я не знаю… Мама, ты не заметила, не лежал ли на пиковой даме бубновый валет?..

Пани Гражина ничего не ответила. Она измяла в руке телеграммы и вышла. В прихожей света не было. Она остановилась здесь и неподвижно стояла.

В квартире царила абсолютная тишина.

«Как же я одинока!» — подумала пани Гражина.

Ванда тоже не помнила о юбилее матери. Наверное, она читала о нем, но не считала нужным поздравить. Не чувствовать долга. Можно иметь другие взгляды, можно быть злой, испорченной женщиной, но хотя бы из приличия помнить о таком важном, таком торжественном дне. Куба — другое дело. Это глупый парень. Просто кусок мяса, но Ванда!.. Подлая.

Пани Гражина чувствовала, что презирает своих детей, что просто брезгует ими. Первая попавшаяся секретарша или сотрудник были во сто крат ближе ей, чем эти двое. Родные дети… О, если бы все дети так относились к своим матерям, чего бы стоили тогда возвышенные лозунги, провозглашенные пани Гражиной Ельской-Шермановой, депутатом и председателем, юбилей которой сегодня отмечался! Не ирония ли это судьбы, что именно она обречена иметь таких детей, такой семейный очаг, пустой, холодный, безразличный, дом, в котором жителей ничто не связывает…

«Если бы жил Антоний», — подумала она о муже и тотчас отбросила эту неискреннюю попытку противопоставления.

Она хорошо знала, что и Антоний ей не был близок. «Как же я одинока, как я одинока, — думала она в тишине, опираясь о стену, — одинока и стара…»

И вдруг возник вопрос: за что? Чем она заслужила такое? Пятьдесят лет она отказывалась от всего для себя — от поездок, балов, нарядов. Отказывалась от всех радостей… Чем она провинилась?

Часы в столовой пробили восемь.

Пани Гражина сжала пальцами виски и медленным, усталым шагом прошла к себе. Она не позвала служанку. Сама надела шляпу и шубу. Шуба была тяжелая. Пани Гражина чувствовала себя необыкновенно измученной и ослабевшей, и ей показалось, что в комнате очень душно.

На улице был мороз, очень сильный мороз, что тоже затрудняло дыхание. Внизу ее ждал автомобиль, присланный пани Ябжесской, всегда такой внимательной и предупредительной. Это был большой черный лимузин с мягкими подушками и замшевой обшивкой. Он двигался так тихо и легко, что достаточно сомкнуть глаза — и можно потерять ощущение движения. Пани Гражина открыла их только тогда, когда машина остановилась возле ярко освещенной гостиницы.

С каким бы удовольствием она сказала шоферу повернуть обратно! Она легла бы в постель, потому что действительно была измучена, как никогда.