— А что же является источником этой энергии, этой воли или мысли? — спросила она.

Он рассмеялся и оборвал ее:

— Кто это может знать!

— Значит, те люди, те ученые, которых ты упоминал, не дают на это ответа?

Владек, подперев голову рукой, молчал. Только его узкие бескровные губы временами подрагивали. Наконец он сказал:

— Осторожно с ответами! Слишком поспешно делаем выводы. Каждый из результатов лабораторных исследований обременен длинным хвостом мыслей. Каждая из них должна подвергаться детальному анализу, каждая стоит целой жизни. Нет ничего проще, чем сказать: если электроны в волновом движении составляют энергию, а во вращательном — материю, то что же они представляют собой без движения? Ничто. Чего проще, чем сделать отсюда вывод: энергия, материя, Вселенная являются только лишь мыслью… Мысль о необъятной силе. А дальше, если мысль создает, если из ничего образует осязаемые предметы, чувства, движение, разум и нашу собственную человеческую мысль, не способна ли эта наша мысль в таком или в меньшем объеме создавать новые миры, где живут существа, ощущающие тепло и холод, любовь и ненависть, правду и фальшь?

Он нервно рассмеялся:

— Видите, до каких «чертиков» можно дойти путем логического рассуждения. Насколько безопаснее вера!

Пани Гражина глубоко вздохнула. Ей казалось, что напряженное внимание, с каким она слушала рассуждения Владека, приостановило нормальную работу ее легких, что повредило сердцу, так как в висках стучало все сильнее.

— Я чувствую себя хуже, — обратилась она спокойно.

Владек встал, легко нажал большим пальцем на сгибе кисти. Она наблюдала за выражением его лица, но он, казалось, был погружен в свои предыдущие размышления. Она почувствовала сильное давление в горле, а потом вдруг сердце начало останавливаться.

«Умираю», — подумала она.

Хотела поторопить Владека, попросить, чтобы он помог, чтобы позвонил другим врачам, но не было сил. Ноги и руки леденели, затылок давила какая-то непонятная пустота, в глазах становилось темно, а слух обострился настолько, что она слышала сейчас не только трепет собственного сердца, но и дыхание Владека, тиканье его часов, тиканье часов на серванте и храп Кубы в четвертой комнате.

— Мне плохо, — едва пошевелила она губами.

— Дышите глубоко, — посоветовал он, — еще глубже, а руки выше. Глубже, длинный вдох!

Он встал, взял свой несессер и стал что-то вынимать оттуда. Она следила за ним с ужасом. Она знала, что он делает все быстро и ловко, но это не уменьшало ее страх. О, чего бы она только не дала за возможность крикнуть: «Скорее, скорее, потому что будет поздно! Я умираю!»

Она понимала, что Владек готовит укол камфары. Она часто слышала, что умирающим для усиления работы сердца вводится камфара. Она хотела попросить его ввести большую дозу, хотя уже не верила в возможность спасения. Когда он будет вводить иглу в ее тело, оно уже будет трупом… Воображение рисовало новые картины. Разбудят Кубу, этого бедного глупого парня, который, вероятно, и не почувствует утраты, сообщат Ванде… Ванда брезгует мертвыми… Сомнительно, что вообще придет. А потом катафалк и похороны… Чем ее смерть может изменить течение их жизни, их мыслей? Ничем. Самое большое, нарушит обычный распорядок нескольких дней! Погребение и юридические формальности. Кто из них заплачет? Неужели у них такие холодные сердца? Разве Куба или Ванда могут понять ее трагедию, трагедию матери, умирающей в этом диком холодном одиночестве, семидесятилетней женщины, бедной старой женщины, вслушивающейся в ужасающе слабеющий, уже почти неслышный ритм сердца?.