Вадим долго не брался за работу. Ходил по мастерской, курил.

— Давайте уедем отсюда! — сказал Кусков, которому вдруг стало ужасно жаль Вадима.

— Рано, — сказал тот.

— А что, в городе нельзя устроить выставку?

— Какую выставку? — удивился Вадим. — А, этот мой вернисаж… Да, да, конечно…

— А то что тут перед этими. Разве они что-нибудь поймут? — сказал Кусков. — Ну, дед Клавдий ещё ладно. А остальным «Медведей на просеке» подавай!

— Ишь ты, — засмеялся Вадим. — Где это ты такое слышал?

— Отец говорил, — смутился Лёшка.

— Да, — сказал художник. — Кусков-старший — ценитель. А вернее сказать, оценщик искусства.

— Ну, а что? — не сдавался Лёшка. — Этот Петька или Катя что-нибудь понимают?

— Ух ты! — засмеялся Вадим. — Как ты на них. С чего бы это? А… понимаю. Мой тебе совет, — сказал художник. — Не признавай своей ошибки. Напусти на себя такую загадочную молчаливость… Барышня твоя сама прибежит и от любопытства лопнет! «А ты в ответ — только да и нет». И никаких объяснений! Она всё сама придумает. Проверено, — вздохнул Вадим. — А с Петькой совсем не разговаривай.

Но выполнить этот совет было трудно. Петька и Катя явились на третий день в клуб и взялись помогать Лёшке развешивать рисунки.

Столбов говорил без остановки, как радио. Он приволок откуда-то стремянку, и не успел Лёшка ахнуть, как Петька уже сидел на самом верху, скрючившись как обезьяна, и пробивал в стене дырки для пробок, чтобы прикрепить к ним трубу, а уж от этой трубы на нитях должны были вывешиваться картины Вадима.

— Это надолго! — кричал он. — Прочно! Удобно. Я в школе такую выставку устраивал. Это для сменной выставки самое то! А так исковыряем стенку и толку никакого.

«Рассказала ему Катя или нет? — гадал Кусков. — Скорей всего нет, а то он бы драться полез. И чего она в нём нашла? Ведь — лопух!»

Катя работала молча, стараясь не смотреть в Лёшкину сторону. Сухой белой тряпочкой она аккуратно протирала стекло.

«И всё-таки, — думал Кусков, — есть в этом Петьке что-то такое, чего, наверное, нет во мне».

В этот момент Столбов с размаху долбанул себя по пальцу.

— Иэ-э-э-эх! — рявкнул он, скатываясь со стремянки. — Ну спасибо! Ну спасибо!

Он обежал всю комнату, размахивая рукой:

— Ах! Хорошо! Ах!

И через минуту опять сидел наверху и яростно колотил молотком.

Приходили Катины братишки и сестрёнки. Стояли стайкой, как утята, моргали в такт ударам и поводили носами за трубой, которую клали на крюки Петька и Лёшка.

— Хочу гвоздь колотить! — ныл самый маленький. — Хочу стенку молоточить!

— На! — сказал Петька, подсовывая ему обрубок доски и два гвоздя. — «Молоточь»!

«Он — добрый, — подумал Лёшка. — А я? «Сам же себя полюби беспредельно…»

— Ну, всё! — сказал Петька, прилаживая последнюю трубу под карниз. — Пойдём в мастерскую, заберём у художника последние работы и будем развешивать.

Они вышли на улицу. И Кусков увидел в самом дальнем конце её две знакомые фигуры! Да! Ошибиться было нельзя.