— Что с тобой? Что с тобой? — Лёшка стал гладить его по провалившейся спине, по бокам, где рёбра, казалось, были готовы разорвать шкуру. — Что с тобой, мой хороший?

Орлик шумно повёл боками и положил тяжёлую старую голову на плечо мальчишке.

Прямо перед собой Кусков увидел мутный, словно подёрнутый молочной плёнкой глаз.

Кусков взмахнул перед ним рукой, но конь не моргнул, не шарахнулся, не убрал голову. Две мокрые тёмные полосы тянулись от глаз коня по седине, на них то и дело садились мелкие мошки.

Кусков обхватил коня за шею и прижался к нему лицом.

— Ты ослеп! Ты ослеп! — приговаривал он, целуя коня. — Ты ослеп, мой старенький. Ещё позавчера был зрячий, а теперь ослеп…

Конь вздыхал и трогал губами мальчишку за рукав.

— Он ослеп! — закричал Кусков, выбегая на мостовую. Но грабителям было не до Лёшки. По всей крепости шла лихая работа.

Глава двадцать четвёртая

Красный петух

— А ты был прав, профессор, — сказал Сява, выходя на крыльцо той странной избы, где были парты и книги. — Барахла тут много.

Крыльцо стонало и скрипело под его сапогами.

— Ты больно-то не разлёживайся! Простудишься. Давай показывай, где что… Самое ценное.

— Два верхних ряда и все «доски» из сундуков, — сказал Вадим, не вставая. Он лежал посреди улицы на мостках и жевал травинку. — Так прямо в сукне и берите.

— Иди и покажи! Что? Рук марать не хочешь?

— У меня что-то сердце болит.

— Гнилая интеллигенция! — Сява запустил в художника тряпичной куклой.

Кукла не долетела: слишком лёгкая была. Безглазым лицом она упала в лужицу, кверху задралась невесомая пеньковая косичка. Лёшка выхватил её из воды. Кукла только чуть-чуть намокла.

Лёшка словно проснулся. Он оглядел крепость. Во всех избах шёл грабёж! Трещала разрываемая материя, стучал топор, визжали мостки.

Из ближнего дома отец вытаскивал книги. Он торопливо шнырял в дверь, а книги бросал прямо на землю. Старые тяжёлые тома с медными позеленевшими застёжками нелепо и сиротливо темнели среди высокой травы.

Двое мужчин накачивали вынутые из рюкзаков резиновые лодки и страшно ругались, потому что насос качал плохо.

Ещё двое вытащили из избы сундук и швырнули его с крыльца. Сундук тяжело упал и раскололся. Из него вывалилась полуистлевшая бархатная шубейка. Толстый парень в болотных сапогах наступил на неё…

Он вывернул всё из сундука. Тонкая кисейная фата поплыла в воздухе и села на листья папоротника как паутина. Парень вытер ноги о шубейку и опять пошёл в избу.

У Лёшкиной бабушки была плюшевая кофта. Жакет, как она её называла. Был жакет старый, траченный молью, мать всё уговаривала его выбросить, но бабушка не соглашалась.

«Это ведь моё приданое… — говорила она. — Я в нём замуж шла. Всего у меня и осталось от молодости, что жакет…»

Лёшка глянул на шубейку в грязи, и его словно прутом стегнули.

«Нынче вор вроде и не вор… До того человек стал хитрым да образованным, любое своё преступление оправдать может», — почудился ему голос деда Клавдия. «Вор — он вор и есть!» — пророкотал Антипа.

Лёшка глянул на Вадима, лежащего на мостках.

— Мы воры! — сказал мальчишка, и голос у него сорвался. — Мы — воры!

— Что? — не понял Вадим.

— Мы воры! — шёпотом повторил Лёшка.

— Ну вот! — сказал художник, приподнимаясь.