— Ты действительно собираешься поджечь крепость? — оторопело спросил Вадим.

— Обязательно! — подтвердил бандит. — И бензинчик имеется. Да тут и без него пойдёт полыхать. Сушь такая стоит…

Лёшка вспомнил, как горела трава, когда он развёл костёр. Ему показалось, что пламя уже охватило избы, что горят деревья, кружат над пожаром как огненные птицы листы старинных книг.

— А как же Орлик! Он же слепой! Он не сможет выйти из пожара!

Он остолбенел и опомнился, когда Вадим, проходя мимо него, вдруг споткнулся.

— Ну что? — засмеялся Сява. — Ноженьки подкосились? Ничего, профессор, учись. Ты что, чистеньким хотел быть? Как тебе малый сказал: ты вор! Привыкай. Ты — вор.

Лёшка почувствовал, как, поднимаясь, Вадим что-то сунул ему за отворот сапога.

Глава двадцать пятая

«Помогите!»

— Бредит! — слышит над собою Кусков знакомый хриплый голос.

Лёшка пытается открыть глаза и не может. Горячая тяжесть давит его. Ему кажется, что он в парной бане или в огне. Ему чудится, что кругом болото и он там на тропе.

Но почему оно такое горячее! Оно же было ледяное! А здесь огонь кругом!

— Огонь! — кричит Лёшка. — Огонь! Сява крепость поджёг! Горит всё! Не успел я! Не дошёл!

И вдруг становится легче дышать, что-то прохладное ложится ему на лоб. И словно холодным ветерком обвевает всё тело. Лёшка открывает глаза.

— Попей! Попей! — говорит ему Иван Иванович. — На, попей.

Кусков жадно пьёт, и зубы его стучат о край блюдечка. Всё его тело стало каким-то мягким и ужасно тяжёлым. Если бы не крепкая рука моряка, он не смог бы приподняться сам.

— Не успел я! Не успел! — шепчет Лёшка.

— Успел! Не волнуйся! Всё успел! — успокаивает отчим, поправляя подушку.

— Но ведь они зажгли крепость.

— Как же! Что они, дураки — зажигать и самим гореть? Карту ты ведь унёс!

— Откуда же огонь?

— Это не огонь, это у тебя температура. Заболел ты. Бредишь!

— Матери не говорите! — шепчет Лёшка, опять проваливаясь в горячую полудрёму.

«Бредишь… Бредишь. Бредишь или бредёшь? Бредёшь, бредёшь…» Он идёт и идёт по бесконечному болоту. И всё время возвращается назад к булавинской крепости. Крепость горит, и языки пламени лижут его ноги.

— Горит! — кричит Лёшка. — Всё горит.

Ему кажется, что сквозь пламя начинает дуть прохладный ветерок.

— Ещё! Ещё! — просит Лёшка.

— Сейчас, сейчас, сынок! — слышит он голос Ивана Ивановича. Он на секунду открывает глаза и видит в свете затенённой лампы отчима в матросской тельняшке. Иван Иванович влажной тряпочкой обтирает ему грудь и руки…

— Это вода с уксусом, — говорит он Лёшке. — Минут на двадцать температуру сбивает.

— Я знаю! — шепчет Лёшка. — Мне мама так делала, когда я маленький болел… Вы только ей ничего не говорите.

— Не буду! Не буду! — говорит отчим. — Ты спи! Ты уснуть старайся.

Всё плывёт у Кускова перед глазами, и он проваливается в тяжёлый душный сон…

Просыпается Лёшка на рассвете. Осторожно поворачивает голову и видит большую незнакомую комнату со светлыми стенами и новыми занавесками на окне. Рядом на тонконогой табуретке стоит миска с водой, а чуть подальше на раскладушке, уткнувшись лицом почти что в Алёшкины ступни, спит Иван Иванович.