Не ощупав дорогу шестом, Лёшка шагнул на зелёную площадку и сразу понял, что пропал. Нога мягко ушла в глубину, не встречая опоры.

Так глубоко он не проваливался ещё ни разу. Лёшка ушёл в болото по грудь и почувствовал, что под ногами — пропасть. Он пытался поплыть, но болотная жижа не вода, она не даёт человеку лечь горизонтально, и тело как нож торчком уходит в топь. В болоте не поплывёшь!

С каждым движением Лёшка глубже и глубже уходил в трясину. Он перехватил шест поперёк и чуть выполз на него грудью. Шест был как перила, как ограждение около спортшколы на улице, где любили сидеть ребята из команды. Шест держал Кускова, но и болото не отпускало: холодом и тяжестью наливались Лёшкины ноги, и тянуло, тянуло в глубину… От малейшего движения тело погружалось вместе с шестом на несколько сантиметров.

Это было так страшно, что Лёшка даже не мог заплакать, а только тихо скулил.

Ему страшно захотелось домой! Сидеть на диване и смотреть телевизор, «Клуб кинопутешествий», можно даже и про такое гиблое болото, или «В мире животных» — про куличка, который вон по кочкам бегает.

Да пусть не домой, а просто к людям. В электричке ехать или в метро и чтобы кругом стояли люди — пусть толкаются, пусть бьют по коленкам сумками, пихают под ноги чемоданы, но только бы люди вокруг.

Комары, которых никакой дождь не брал, теперь, когда он был неподвижен, впивались Лёшке в голые руки, в шею, лезли в глаза. Вот один сел на распухшую накусанную руку, пошарил хоботком, совсем так, как только что Лёшка ощупывал шестом болото, нашёл пору и впился, приседая и раскорячивая суставчатые ноги, и брюшко у него наливается кровавой каплей!

— Не ушёл бы из дома — не оказался бы здесь, — прошептал Лёшка. — Не надо было уходить. — Он вспомнил мать, Ивана Ивановича («Ты перед нею виноват! Знал бы ты, как одному мальчонку растить, когда он мамку всё время просит!»), Кольку, представил, как тот стоит на балконе и смотрит вдоль улицы, стараясь угадать в прохожих его, Лёшку Кускова.

— Хоть бы Колька был здесь! — шептал Лёшка. — Он маленький, а всё ж насобирал бы хворосту, немножко, по веточке. Это не тяжело. Кинул бы мне охапку под грудь, я бы и вылез… Вот лежу тут один, один… Пропадаю.

Его стало клонить в сон. Ледяная вода добралась уже до лопаток, и Кусков понимал, что если сейчас он поднимет голову, то коснётся воды затылком.

Какой-то странный сон стал возникать у него перед глазами. Ему показалось, что он идёт в хороводе по избе деда Клавдия, что слева и справа его держат за руки и упираются плечами в его плечи люди. Плывёт и качается перед глазами Катино лицо… Играет музыка, и много-много людей вокруг…

— И я со всеми, и я со всеми!.. — сказал Лёшка и очнулся. Кругом было болото, вода дошла уже до подбородка. — Эх! — застонал он. — Пропаду, и никто не узнает!

Ему показалось, что на берегу, таком близком, таком недоступном, среди деревьев мелькают фигуры, что там кто-то есть. И Лёшка закричал изо всех сил:

— Люди! Помогите! Люди! Тону!

Глава двадцать шестая

«Дай руку!»

— Проснулся! — поднимаясь на раскладушке, говорит Иван Иванович. — Ну как ты, Алёша?

— Спасибо, — отвечает Кусков, удивляясь, каким слабым и чужим стал его голос.

— Я вот задремал, — смущённо улыбаясь, говорит Иван Иванович. — Я тебе сейчас чаю? А? Чаю хочешь?

— Хочу.