Внезапно в дыму возник жуткий крик, переполненный отчаянием и страхом:

— Выпустите меня отсюда! Выпустите, я хочу выйти! Мамочка! Мама, помоги мне!

— Подожди, земеля, — услышал Володька над самым ухом.

Ефрейтор подскочил к люку, сорвал с головы шапку, ухватился за рукоять и с силой потянул ее вниз. Бравада слетела с него, шебутной дембель исчез, остался обыкновенный парень, всего-то на год постарше Володьки, точно так же боящийся смерти и точно так же желающий выжить. Хак! — Борис что было сил ударил сапогом в створку люка, и та нехотя, словно дверца мышеловки, открылась примерно до половины. Сквозь образовавшуюся щель полыхнуло пламя. Улица оказалась сплошь залита огнем.

В этот момент у самого борта «БМП» разорвался снаряд. А может быть, это была мина. Володька ни разу не слышал, как на самом деле взрываются снаряды. Равно как и мины, и ручные гранаты. И противотанковые тоже. Медленно, словно во сне, он увидел, что распахнутую створку срывает с петель и отшвыривает в сторону, в яркую рыжую реку огня. Сразу вслед за этим Володька различил черный, будто текущий силуэт «БМП», которая шла позади, а теперь полыхала гигантским костром. И еще он успел увидеть пляшущую в огненном озере фигуру размахивающего руками человека. Наверное, горящий что-то кричал. Но этого Володька не смог разобрать за ревом пламени и кашляющим, захлебывающимся стоном движка их собственной «БМП».

Машину начало приподнимать взрывной волной, еще больше заваливая вперед и вправо. Володька не удержался на ногах и полетел в угол, крепко ударившись головой о бронированную стенку. В ушах тут же появился жуткий туповатый звон. Перед глазами поплыли разноцветные круги, колени стали ватными и слабыми. Володька почувствовал безумный, панический страх, но не тот, что заставляет бежать сломя голову, а другой — расслабляющий, лишающий всякой воли к сопротивлению. Он видел, как кто-то, не дождавшись, пока «БМП» перевернется окончательно, выскакивает из люка в веселое раскаленное марево и тут же падает, прижимаемый к горящей земле кренящимся бронированным бортом машины. Раскаленный многотонный «пресс» мгновенно раздавил ноги солдата, превратив их в бесформенное месиво из почти жидкой плоти, осколков костей и клочьев формы.

Страшный звериный крик перекрыл даже рев огня. Упавший солдат извивался, словно разрубленный лопатой дождевой червь, и при этом тянул на одной невероятно высокой рыдающей ноте:

— А-а-а-а-а-а…

Через полсекунды — а может быть, через две секунды, или через три, этого Володька не мог сказать, понятие времени для него существовать перестало — скрюченная фигура превратилась в пылающий факел. Человек забился сильнее, но милосердная автоматная очередь избавила его от страданий, пришпилив к пропитанной соляркой, агонизирующей огнем земле.

— Все, пацаны, — продолжал голосить Борис. — Все, амбец! Попали!

Володька с трудом повернул голову. Шея болела нестерпимо. Мутным плывущим взглядом он отыскал фигуру Бориса, увидел стоящего за спиной ефрейтора третьего, чудом уцелевшего солдата, такого же перепуганного, как и он сам, молящего Господа Бога только об одном — о жизни.

— Значит, так, пацаны, — продолжал кричать Борис. — Куртки на головы и выпрыгиваем скопом. И назад. К хвосту колонны. Может, не всех еще «духи» положили. Может, уцелел кто из наших. Давайте, пацаны, давайте! Иначе зажаримся все здесь к такой-то матери.

Насчет «зажаримся» Борис был прав. Воздух в «БМП» накалился до такой степени, что Володьке казалось, будто его заставляют дышать горячим песком.