Мельхиор пытался разобрать, что именно там изображено, но не смог — разглядеть переплетение тонких линий было так же трудно, как и нити паутины на расстоянии. Заметив, что задний откидной борт открыт, Мельхиор зашел за угол и нашел в стене отверстие от пули, сквозь которое кузов было видно лучше.
— Ничего себе!
Мельхиор оторвался от стены, протер глаза и снова прильнул к глазку. Он даже не знал, радоваться ему или пугаться: в кузове лежал длинный металлический ящик с грубыми швами, в котором скрывался настоящий шедевр технической мысли. Сбоку на ящике было выведено желтой краской «Двина». Мельхиор произнес про себя название и закусил губу, чтобы не выругаться вслух.
Один мужчина вскочил на ноги, и Мельхиор переключил внимание на людей. Сначала нужно разобраться с ними, а потом уже заняться содержимым ящика. Главную опасность представляли два автомата. Он устроился поудобнее, поскольку стрелять придется через щели в стене, и решил начать с пистолета: при наличии нескольких мишеней орудовать им было легче, чем винтовкой с затвором, позаимствованной у часового. Мельхиор тщательно прицелился в русского, поскреб ногтем пулевое отверстие над сердцем на своем пиджаке и прошептал:
— Timor mortis exultat me.
Нажимая на курок, он успел подумать, что может произойти, если одна из пуль попадет в бомбу.
Кембридж, штат Массачусетс
26–27 октября 1963 года
Когда Наз прошла мимо туалета к телефону-автомату, из тени показалась темная фигура. Лицо ее скрывали широкие поля низко надвинутой шляпы.
— Господи Иисусе! Да тебе просто нет равных, ты это знаешь?
В голосе звучала и ревность, и отвращение, и Наз почувствовала: по спине у нее пробежал холодок.
— Агент Моргантхау! Я не знала, что ты здесь. — Она кивнула в сторону бара. — Я как раз собиралась тебе звонить. Думаю, он готов уйти.
— У меня такое чувство, будто он уже много раз приходил и уходил, а я подглядываю за тем, что делается в гареме. — Моргантхау покачал головой.
Что-то случилось, подумала Наз. Моргантхау слишком сильно заревновал и разозлился. Вспомнив о своих подозрениях, когда Чандлер упомянул свои семейные связи, она спросила:
— Ты его знаешь?
Под полями шляпы узкие губы Моргантхау растянулись в ухмылку.
— Чандлер Форрестол. Он учился с моим братом в одном классе в Андовере. Был капитаном команды по лакроссу и председателем дискуссионного клуба. Дядя — министр обороны, отец возглавлял одну из крупнейших фармацевтических компаний по эту сторону Атлантики, пока не поставил все на один правительственный контракт, который завернул его брат. И повесился, когда Чандлеру исполнилось тринадцать, а через год дядя Джимми тоже покончил с собой, выбросившись из окна военно-морского госпиталя. Чандлер, как и положено, поступил в Гарвард, но вместо юриспруденции стал изучать философию, затем взялся за докторскую диссертацию по… сравнительной религии, кажется? Какой-то ерунды вроде этого. Я слышал, он даже подумывал стать священником. А вместо этого пристрастился к бутылке.
Наз слушала краткое жизнеописание Чандлера, однако ее больше интересовали не факты, а горячность, с какой Моргантхау их излагал. Она не предполагала, чем вызвана его злость, но одно не вызывало сомнения: он его не просто знал, он все и подстроил. Это была никакая не шутка или даже исследование, если уж на то пошло: это была месть!
— Ты говоришь так, будто он убийца. Какая тебе разница, хочет ли он изучать религию или даже стать священником?
— Он изменил своему долгу. Своей семье. Своей стране.
— Может быть, он должен был сначала сделать что-нибудь для себя? Чтобы уже потом помочь «стране»?
Моргантхау покачал головой:
— Люди, подобные нам, не имеют права на подобную роскошь, а теперь тем более. |