Руфь сбежала по лестнице и выскочила на улицу. Проходя мимо колодца и хлева, она заметила, что идет слишком быстро. И опять у нее возникло чувство, будто она всего лишь отмытый морем птичий череп, валяющийся на берегу. Такой легкий… Все стало туманным и потеряло смысл.

Эли и Брит со своими мужьями приехали на похороны. Они держались словно чужие и заполнили собой весь дом, хотя детей они с собой не взяли.

Эмиссар много и громко молился. Мать ходила как слепая между кухней, мойкой и хлевом и все время молчала. Никто не мог уговорить ее подняться на сеновал к Йоргену.

Бабушка разговаривала со всеми. Она надела новую блузку и брошь, когда-то подаренную дедушкой, у нее нашлись дела повсюду, в том числе и в лавке. Никто не должен думать плохо о Йоргене, как бы все это ни выглядело. Ведь Элла сама сказала Руфи, что Йорген не причинил ей никакого вреда.

Она говорила о ленсмане, который хотел сохранить мир даже теперь, когда все пошло вкривь и вкось. О ненависти, от которой все гниет на корню, и к чему это приводит. И повсюду, чуть ли не в доме у Эверта, по словам бабушки, ее угощали кофе. Но Аста плохо себя чувствовала, так что бабушка к ним не попала.

— Люди понимают, что без причины я бы не пришла к ним в среду, да еще в шелковой блузе. Понимаешь, Руфь? Надо взглянуть людям в глаза и поговорить с ними. Узнать, согласны они с тобой или нет, друзья они или врага. С людьми надо встречаться. А то остается только утопиться или прыгнуть с колокольни. Двое в нашем роду так и сделали, это слишком много.

— Бабушка! Но они убили его!

— Мы должны пройти через это, — сказала бабушка и громко высморкалась.

Вечером накануне похорон бабушка сидела на табуретке перед гробом и плела венок из ромашек, красного клевера и колокольчиков. Ее не было так долго, что Руфь пошла проведать ее. Бабушка сказала, что она как раз закончила и плакать, и плести венок.

— Пошли домой, бабушка, пора ужинать.

— Скажи, разве не странно, что люди садятся за стол, едят и пьют, а Йорген лежит здесь. Я и сама не лучше, хотя вся еда кажется мне жеваной газетой. Это отвратительно и понять этого нельзя, — сказала бабушка и положила венок в таз с водой.

Мало кто пришел проводить Йоргена в последний путь. Но многие стояли у оконце прятавшись за занавесками, и смотрели, как родные везли Йоргена на кладбище на бабушкиной лошади. Руфь радовалась, что дом Эверта был в другой стороне. Элла, наверное, все еще сидела в своей комнате на чердаке.

Бабушка решила, что они с Руфью тоже понесут гроб.

— Не женское это дело, — возразил Эмиссар, но бабушка настояла на своем.

Наконец они достигли церкви. Руфь старалась не смотреть на колокольню. Но от этого колокольня никуда не делась. Белая, нагоняющая тоску, со звонкими колоколами. У Руфи застучали зубы. Она стиснула их и сделала вид, что все в порядке. Но это не помогло.

Гроб был тяжелый. Металлические ручки впивались в ладонь. К счастью, перед Руфью шел дядя Арон, а он был сильный. Они поставили гроб на доски, перекинутые через могилу, и взялись за приготовленные веревки. Переглянулись друг с другом, чтобы действовать одновременно. Эмиссар, дядя Арон, родственники, бабушка и она, Руфь.

Наконец могильщик убрал доски, и Руфи показалось, что гроб за руки потянул ее с собой в могилу. Комья земли полетели на сплетенный бабушкой венок. Все как положено. Но Моргену это бы не понравилось.

Пастор бросал землю деревянной лопаточкой и громко, спокойно читал псалмы. Это было похоже на игру. Так дети хоронят котенка или птичку.

Земля сыпалась в могилу. За изгородью, где кто-то выбросил объедки, раскричались вороны. Прилетели несколько чаек с широко разинутыми желтыми клювами и сильными крыльями. На перьях у них лежали солнечные пятна.

Эли и тетя Рутта плакали.