— Ты можешь понадобиться маме.

— Ее не было дома, пока брат был жив, так зачем ей оставаться здесь теперь? — Мать была неумолима.

— Мама! — испуганно воскликнула Эли. Руфь выплеснула черный, горький кофе.

— Да, во всем виновата я! — услыхала Руфь свой голос. — Я виновата в смерти Йоргена. Будь я здесь, этим людишкам не удалось бы загнать его на колокольню. Сначала им пришлось бы обратить свои ружья и косы против меня! Теперь ты довольна, мама?

— Верни мне Йоргена, тогда я буду довольна.

Глаза их встретились, но их разделяла пустота.

— Никто ничего не мог поделать. Мы были бессильны! — Эмиссар беспомощно взмахнул руками.

— Ты никогда ничего не мог сделать, ни для детей, ни для меня!

— Мама, пожалуйста, — шепотом взмолилась Эли. — Ведь мы только что похоронили Йоргена.

Эмиссар вышел на середину комнаты и призвал в свидетели Бога. Закончил он жалобами на мать и на все, что было ей дорого.

Все вернулось на круги своя.

Руфь поднялась за чемоданом, кистями и красками. Она ушла из дома, не заходя больше на кухню, ей не хотелось их видеть. И осторожно прикрыла за собой дверь.

Руфь зашла к бабушке попрощаться, но промолчала о разговоре с матерью.

— Уже уезжаешь? Так быстро? Что ты будешь делать в городе летом? — Бабушка была удивлена.

— Найду какую-нибудь работу.

— И у меня нет ни эре, чтобы дать тебе с собой! Может, попозже я и скоплю немножко. Ты больше не приедешь домой до начала занятий?

— Нет. Мне не по карману столько ездить.

— Ты права. Береги себя. И пиши. Единственная радость, какая у меня осталась, это читать твои письма. Открытку, что ты прислала мне из Лондона, я поставила на буфете в гостиной. Идем, я тебе покажу.

Они прошли в гостиную. Рядом с фотографией Ады стояла открытка с изображением Биг-Бена. Руфь чуть не расплакалась. Нет, только не сейчас! Бабушка все-таки наскребла для нее пять крон. И пока бабушка закрывала ящик, Руфь вдруг увидала маленькую фотографию Йоргена с бабушкой. Йоргену было лет двенадцать-тринадцать. Они сидели на пороге дровяного сарая и держали на коленях по котенку. Растрепанные, счастливые.

— Можно, я возьму эту фотографию?

— Конечно. Может, ты увеличишь ее там в городе и пришлёшь мне один экземпляр?

— Хорошо.

— Мама дала тебе с собой продуктов? — спросила бабушка, когда они вернулись на кухню.

— Сегодня ей не до того.

— Могла бы и сама позаботиться. В городе все так дорого!

— Да.

Бабушка упаковала хлеб и кое-что еще в коробку из-под маргарина.

— Тебе будет тяжело.

— Не страшно, — сказала Руфь и обняла бабушку, чувствуя комок в горле.

Из-за этого незабываемого запаха нюхательного табака, камфары и хлеба!

Руфь сидела на ящике со спасательными поясами. Под носом парохода журчала вода, в лицо летели мелкие брызги. Остров уходил все дальше и дальше. Он никогда не казался Руфи таким зеленым. Вверху — вершина Хейи, внизу — поля: зеленый треугольник, бросивший якорь в бурное море. В той стороне, куда она направлялась, горы были свинцово-серые и тянулись ровной грядой. Вот он, мир, думала Руфь.

Целый час тащилась она до своей квартиры с чемоданом, коробкой из-под маргарина и этюдником. Отдыхала всюду, где можно было присесть. Чтобы пройти мимо дома Гранде, ей пришлось бы сделать крюк. К тому же отдохнуть на их крыльце было бы невозможно. Дом был обнесен изгородью.

Перебравшись в город, Руфь вначале часто проходила мимо того дома. Но Горма не видела ни разу. И убедила себя, что глупо думать о парне, которого она даже не знает.