— Есть — слишком сильно сказано, — мягко заметил Блейксли.

— Неужели? — протянул Даттон, не открывая глаз. — Если бы жемчуг был у вас, это можно было бы проверить. — Он поднял веки, пронзив Блейксли знаменитым синим взглядом. — Возьмите жемчуг. Посмотрим, что ей нужно. Если она продолжит всюду искать моего общества, все станет ясно.

— А если она начнет преследовать меня? Значит, ей нужен только ее жемчуг? Не очень-то лестно.

— Дорогой Блейксли, — сказал Даттон, — если суть в том, чтобы найти способ польстить вам, то нам нужно затеять другую игру. Я думал, что все дело в Луизе.

Что, разумеется, так и было. Последние два года практически все в жизни Блейксли было связано с Луизой. Это оказалось изнурительно однообразно, но, к сожалению, ничуть ему не надоедало. Ни в малейшей степени.

— Она должна знать, что жемчуг у меня, — сказал Блейксли, — иначе нет смысла.

— Я позабочусь об этом, — сказал Даттон, — потягиваясь в кресле.

— Здесь нужно быть поделикатней, — сказал Блейксли, имея в виду обращение с Луизой. Ей вряд ли понравилось бы, узнай она об этом уговоре. — А я все же должен знать, что вы ждете взамен от меня. Я не хочу слепо бросаться в омут, Даттон.

О чем говорить, если он уже ослеп от любви. Два предыдущих года доказывали это, а последние две минуты — подтверждали.

Это безумие. Но он сам не мог осознать всю его глубину.

— Давайте заключим пари, — сказал Даттон. — Обыкновенное пари с обыкновенными ставками.

Любой в Лондоне понимал, что нет ничего хуже обыкновенного пари с обыкновенными ставками. Но, как всякий безумец, Блейксли отбросил доводы разума, если еще можно было устроить иначе с Луизой Керкленд, то он уже не мог остановиться.

— И что на кону? — спросил Блейксли.

Даттон пожал плечами и праздно провел взглядом по убранству Белой гостиной.

— Я все устрою. Завтра утром станет известно, что жемчуга Мелверли у вас. Если, скажем, через три дня она не… о, как бы это назвать поделикатнее?

— В данной ситуации предпочтительнее определенность, — с притворной улыбкой сказал Блейксли.

— Тогда извольте, — фыркнул Даттон. — Мне нужно это сказать? — Даттон холодно ответил на улыбку Блейксли. — Если она не потеряет мой след и не помчится по вашему, тогда будет ясно, что ее интерес вовсе не в жемчугах. Так ведь?

— Не совсем, — сказал Блейксли. — Как мы оценим ее интерес? Ни один из нас не объективен.

Даттон посмотрел на него в упор. Казалось, он кипит от негодования и готов испепелить любого. Однако Блейксли не собирался проигрывать ни пари, ни Луизу по прихоти человека, который был чаще пьян, чем трезв.

— Вы думаете, я буду мошенничать? — воскликнул Даттон. — Притворяться?

— Я думаю, вы себя переоцениваете, — сказал Блейксли, положив ногу на ногу и откинувшись в кресле. — Ведь для вас это так характерно. Я просто отстаиваю свои интересы. Едва ли вы можете придраться к этому.

— Тогда давайте привлечем третью, объективную сторону для оценки, — ухмыльнулся Даттон.

Не дай Бог! Чего Блейксли уж точно не хотел, так это чтобы кто-то еще знал о происходящем. Если у Луизы возникнут подозрения, она будет вне себя от ярости.

Само собой, она ни о чем не должна была догадаться.

— Хорошо, — сказал Блейксли, бегая глазами по комнате, стараясь второпях подобрать подходящий вариант.