— С чем пожаловали, добрый брат? — спросил келарь.

Будучи старшим из всей оставшейся братии, он, по уставу ордена, возложил на себя обязанности аббата.

— Я не брат ни тебе, ни кому другому из вас, — ответствовал бальи.

Я не знал его имени, но уже не раз встречал в обители. Было у него дородное лицо, с коего смотрели маленькие свиные глазки, и походил он не на чиновника, а на купца, решающего, какую же цену назначить за штуку ткани.

— Что же тогда значит это вторжение? — спросил келарь.

Бальи подал знак рукою, и пришедшие с ним вооруженные люди заполнили помещение и преградили все выходы оттуда, хотя, по правде говоря, единственная дверь вела в кладовую, о коей я уже упоминал.

— Именем Филиппа, Божьей милостью короля Франции, я приказываю вам оставаться здесь, ибо вы все арестованы, а ваше имущество конфисковано.

Послышался ропот негодования, а келарь сказал:

— Сие невозможно, ибо мы подчиняемся власти Церкви, а не законам слуги Божьего Филиппа.

Слова сии не произвели на бальи никакого действия. Он рассмеялся, издав звуки, более похожие на собачий лай, и развернул свиток, на коем висела королевская печать.

— Король обвиняет вас в таких преступлениях, как идолопоклонство, богохульство, равно как в других злодеяниях, а именно: содомские ласки, поцелуи в зад и другие срамные места, сожжение тел умерших братьев, дабы делать из пепла порошок, ка-ковой подмешиваете вы в пищу малолетним братьям, в том, что жарите вы младенцев и помазуете идолов вытопленным жиром, что устраиваете вы тайные обряды и шабаши, в коих вынуждаете участвовать отроков и девственниц нежного возраста, и еще во множестве пороков, слишком гнусных для того, чтобы вещать о них вслух. Потому отказано вам в праве предстать перед церковным судом.

— Вы ответите перед Его Святейшеством, — произнес кто-то.

— Его Святейшество поддержал короля Филиппа, — отозвался бальи.

Едва произнес он эти слова, как нас грубо схватили, выволокли во двор, покидали в запряженные ослами телеги и увезли от храма в ночь, освещенную лишь убывающей луной. Мрак же, окутывавший мою душу, был лишен даже этого скудного света, поскольку обвинения, воздвигнутые супротив нас, были столь далеки от истины, что не могли быть плодом некоего злостного лжесвидетельства. Единственным утешением мне служило то, что многие из моих братьев были предупреждены ранее в тот злополучный день, и я своими глазами видел, что они спаслись.

Я мог лишь догадываться, отыскали королевские люди тот документ или же он так и покоился в своем тайном укрытии. Ибо само по себе владение такими писаниями вполне могло обречь нас всех на смерть.

Я не ведал, куда нас должны были доставить, но не питал добрых упований на то, что могло ждать нас по прибытии. Я хорошо знал, какая участь ждет ведьм, колдунов и еретиков. Но тяжелее всего было снести то бремя, что заполучил я в пещере вместе с пагубным познанием, из коего следовало, что искупления может и не быть. В глубине собственного сердца ощущал я себя еретиком, куда худшим и зловредным, нежели утверждалось в королевских обвинениях.

Часть четвертая

Глава 1

Лондон, Пикадилли. 05:30

Лэнг проснулся по сигналу своего «внутреннего будильника». В первый миг вчерашние события показались ему эфемерными, как сон, которому предстояло вот-вот бесследно улетучиться из памяти. «Пегас» и тамплиеры были всего лишь ночным кошмаром, который, как ему и подобало, должен был рассеяться как дым.