Гийом де Пуатье не стал преследовать беглецов. Он наклонился со спины своего рослого боевого коня, извлек из костра пылавшую головню и поджег хижины одну за другой. Когда мы отъезжали, нам вслед неслись жуткие крики тех, кто оказался пойман в этих слишком крепко сплетенных шалашах.

— Господин, — осмелился заговорить я. — Мне понятно, что вы обратили в бегство злодеев, намеревавшихся ограбить нас, но по-христиански ли было предавать огню тех, кто не сделал нам ничего дурного?

Он склонил голову, провел ладонью по бороде и лишь после этого ответил:

— Негодяи, прятавшиеся в лесу и уничтоженные нами, поддерживали тех, кто напал на нас. Они всего лишь дикие твари, рабы, тайком убежавшие от своего хозяина, чтобы досаждать мирным путникам вроде нас. Убивать таких — все равно что истреблять крыс в хлебном амбаре.

Эти слова плохо сочетались с моим представлением об учении Господа нашего о том, что даже низшие среди нас все равно суть наши братья. Но я был молод, ничего еще не знал и находился подле мужа, сражавшегося и проливавшего кровь за Христа, и потому изменил тему своих расспросов.

— Господин, но ведь вы не глядели в глаза тем, кого только что убили, — произнес я, памятуя то, что сказал он мне, говоря о своей ране. — Они умерли в своих лачугах, поджарились, словно хлебы в печи.

Он кивнул, потом улыбнулся и похвалил меня:

— У тебя хорошая память, братец. Но из любого правила есть исключения. Этих людей в их укрытиях убил огонь, одна из четырех Божьих стихий.

Я знал об этих четырех элементах — огне, воде, воздухе и земле, — а вот то, как они соотносятся с убийством, было мне неведомо. Я потворствовал в себе греху гордыни и был пристыжен, вынужден сознаться в незнании.

Через несколько часов мы вошли в город Трапани, название коего произошло от греческого слова, означающего «серп», ибо берег гавани там выгнут в форме сего инструмента или полумесяца. Как я уже сообщал, доселе мне не приходилось уходить от обиталища моего далее чем на день пешего пути. Я, конечно, слышал о море, но услышать — вовсе не то, что узреть своими глазами. Думая об этих водах, подобных тем, по которым Господь ходил яко посуху, а Его апостолы вылавливали в них рыбу, я никак не мог представить себе ничего подобного тому, что открылось перед нами. Со стыдом признаюсь, что вера моя была столь мала, что я помыслить не мог ни о чем столь синем, беспокойном и обширном. Я привык видеть вокруг себя холмы и горы, деревья и ручьи. А здесь ничто не препятствовало моему взору до самого края света.

Не видал я доселе и кораблей — громадин, плававших по воде, подчиняясь огромным белым парусам, столь великим, что любым из них можно было бы накрыть все аббатство, покинутое мною недавно. Мне казалось, что там тысячи этих судов, кои теснились друг к другу, поднимаясь и опускаясь с каждым вздохом великого океана. Сей громадный флот, как мне сказали, принадлежал тамплиерам. Уплатив венецианцам немыслимые деньги, затребованные теми за помощь, без коей тамплиерам трудно было бы покинуть Святую землю, решили они обзавестись собственными кораблями. Члены ордена, пока не совершившие такого приобретения, собирались здесь, дабы продолжить путешествие в те храмы, из коих отправились в поход.

Не один день пришлось нам ждать здесь ветра, который позволил бы отплыть вдоль побережья на север, туда, где лежала Генуя, а оттуда и к бургундским берегам. Но ни величина кораблей, спорящих с бескрайним морем, ни даже моя вера не помогали мне преодолеть дрожи, овладевшей мною от страха.