— Чего вы, наконец, от меня хотите?

— Знать, что вы сделали с Маркизеттой.

— Ох, Господи! — прохрипела старуха.

— И с ее двумя детьми.

— Ах, Боже мой, Боже мой, — хрипела старая негодяйка и думала: «Кто мог ей рассказать? Ведь никому ничего не известно. И если я признаюсь, тот… убьет меня».

— Я не знаю никакой Маркизетты… Нет, не так… Я не могу сказать… На старости лет мужа на каторгу, а меня навек в тюрьму…

— Если признаетесь, я хорошо заплачу, а отмолчитесь — сегодня же окажетесь за решеткой!

— Боже… Боже… — вдруг старуха перестала хныкать и прислушалась. Потом сказала: — Сюда идут…

— Молчи! Тихо, — сказала Жермена повелительно.

Действительно около двери послышались голоса и топот ног.

Мамаша Башю сидела притихшая, как животное, почуявшее гнев хозяина. Жермена подошла к зарешеченному окошку с дощатой задвижкой, приложила ухо и прислушалась. Некоторые слова доносились отчетливо. Говоривших было не меньше трех. Один сказал:

— То, что вы предлагаете, сделать очень трудно, чтобы не сказать — невозможно… Будут секунданты, доктор…

Другой ответил:

— Дорогой Ги, когда я берусь за дело, то предусматриваю решительно все. Если захотите мне повиноваться, человек умрет без всякой опасности для вас.

Жермена поняла, что в проклятом месте замышляется убийство и о нем не стесняясь договариваются. Она сказала мамаше Башю:

— Пять тысяч франков за полное молчание, или каторга мужу, а вам — пожизненная тюрьма, если сболтнете хоть слово!

— Буду нема как рыба, — ответила напуганная преступница.

Жермена потихоньку открыла заслонку форточки. Около двери действительно стояли трое.

Один из них был неизвестен девушке, но когда она разглядела других, то чуть не вскрикнула. То были Ги де Мальтаверн, которого накануне ей представил в театре Мондье, и виконт де Шамбое, подозрительный тип, не внушавший ей доверия после путешествия в Италию.

Ги де Мальтавер заговорил опять:

— Наконец, дядюшка, объясните, что вы задумали.

— Все очень просто уладится, дорогой Ги.

В голосе, без сомнения измененном, Жермена уловила знакомые интонации Мондье, и это ввергло ее в еще больший ужас. Тот, кого Мальтаверн назвал дядюшкой, по виду совершенно не походил на графа, но голос, голос…

Она вслушивалась, стараясь не пропустить ничего, явно замышлялось что-то подлое и страшное.

Дядюшка продолжал:

— Ваш противник, Ги, через пять минут будет здесь, один. Чтобы не беспокоить мать, он поехал поездом, взяв этюдник, так, будто намерен писать этюд. Секундант и доктор должны прибыть в ландо к двери кабака, но кучер у них — мой человек, и он опрокинет экипаж в версте отсюда. Пока они доберутся пешком, дело будет уже сделано.

— Это, конечно, ловко придумано, но тем не менее дуэль-то состоится.

— Для вас никакой опасности она не представит. Я беру на себя подменить пистолет. Я выбрал именно его, потому что на шпагах художник прекрасно умеет драться. Да со шпагой и не смухлюешь.

Жермена нестерпимо волновалась, продолжая слушать. Она сообразила, что Ги де Мальтаверн, сразу ей очень не понравившийся, был тот, кто ранил Мишеля.

Дядюшка продолжал:

— Пистолеты стану заряжать я. В одном будут и пуля и порох, в другом только порох. Я умею очень ловко убирать пулю в последний момент.