|
Как можно сотрудничать со стукачом? Тем более со стукачом, специально к тебе приставленным? Забежав в бар промочить горло, я вспомнил о появлении Спивака на нашей сцене. Это событие всего на пару месяцев опередило мое решение покончить со старой жизнью. Теперь я почувствовал, что его приход ускорил это решение или даже вызвал его. Поворотная точка в моем космококковом существовании пришлась как раз на пору расцвета. Именно в тот момент, когда я все наладил, когда машина заработала как часы, Твиллигер и перетащил Спивака из другого города в качестве специалиста высшего класса. И Спивак положил руку на пульс космококкового организма и нашел, что пульс этот бьется недостаточно быстро. С того рокового дня со мной стали обращаться как с шахматной пешкой. Первым угрожающим сигналом было перемещение меня в здание главной конторы. Святилище Твиллигера помещалось там же, он сидел пятнадцатью этажами выше меня. Теперь уж никаких штучек, как в старом посыльном бюро с несколькими подсобками на заднем плане и оцинкованным столом, за которым я иногда кое что набрасывал. Я очутился в душной клетке, окруженный разными хитрыми финтифлюшками, которые жужжали, звенели, подмигивали всякий раз, когда вызывали посыльного. Вот в этом пространстве, достаточном лишь для узенького столика и двух стульев (один для меня, другой для посетителя), я обливался потом и кричал во все горло, чтоб услышать самого себя – так грохотала за окнами улица. Трижды за несколько месяцев я терял голос. И каждый раз тащился к врачу компании. И каждый раз он с сомнением покачивал головой. – Скажите «а»! – А а! – Скажите «и»! – И и и! Он вставлял мне в горло тоненькую гладкую палочку, что то вроде мыльного распылителя. – Откройте рот пошире. Я открывал так широко, как только мог. Он что то там скреб и опрыскивал. – Теперь получше? Я пытался сказать «да», но самое большее, на что я был способен, это просипеть ему в лицо «уууг». – Ничего особенного в вашем горле не вижу, – обычно заключал он. – Зайдите через пару дней, я еще раз посмотрю. Наверное, это из за погоды. Ему никогда не приходило в голову поинтересоваться, что приходится испытывать моему горлу в течение всего длинного дня. И конечно, как только я уяснил себе, что потеря голоса влечет за собой несколько дней каникул, я понял, что мне лучше оставить его в неведении насчет причин моего недуга. Спивак, однако, заподозрил во мне симулянта. А я наслаждался, беседуя с ним почти неразличимым шепотом, даже когда голос возвращался ко мне. – Что вы сказали? – недовольно переспрашивал он. Выбрав момент, когда заоконный шум делался еще сильнее, я повторял для него все тем же шепотом какую нибудь совершенно пустяковую информацию. – Ах это! – говорил он раздраженно, бесясь оттого, что я не прилагаю никаких усилий напрячь свои голосовые связки. – Когда, вы думаете, вернется к вам голос? – Не знаю, – сипел я, глядя ему в лицо честным, открытым взором, и до отказа завинчивал заглушку в своей глотке. Потом он у меня за спиной сговаривался с кем нибудь из клерков проследить за тем, когда вернется мой голос, и доложить ему. Голос ко мне возвращался, как только Спивак уходил. Но если звонил телефон, трубку должен был брать мой помощник: «Мистер Миллер не может пользоваться телефоном. У мистера Миллера пропал голос». Я то знал, зачем я это делаю. Времени проходило как раз столько, сколько требовалось Спиваку пройти по этажам, добраться до своей будки и набрать мой номер. |
