|
– Какая разница? И я протянул к ней руку, словно собирался снова сдернуть их с нее. – Не надо, прошу тебя, – взмолилась она. – Подожди, я приму ванну. Помедлила секунду и добавила. – У меня месячные только что прошли. И для меня вопрос сразу же решился. Я тут же вспомнил свои лишаи вокруг члена. Ой, не надо! Пока я в здравом уме, никогда! Целовать Папу в задницу – да ни за что на свете! На ее трусах я заметил маленькое кровяное пятнышко. «Никогда в жизни, – подумал я, – нет, сэр!» – Хорошо, – сказал я, – принимай свою ванну. А я пока здесь прилягу. – А ты потрешь мне спинку? – спросила она, и улыбка стала озорной. – Разумеется… само собой, – сказал я. Я повел ее в ванную, почти подталкивая сзади, очень уж мне хотелось поскорее от нее избавиться. Но когда она улеглась и принялась намыливаться, почувствовал, что даю слабину. Я взял из ее рук мыло и стал сам намыливать ее кустик. Она извивалась от удовольствия, когда мои намыленные пальцы скользили по ее волосам. – Думаю, там все в порядке. – Она приподняла таз и руками раздвинула губы. – Посмотри. Ты что нибудь видишь? Я вставил глубоко в нее средний палец правой руки и стал нежно массировать. Она лежала на спине, закинув руки за голову, и медленно двигала тазом из стороны в сторону. – Господи, как хорошо, – сказала она. – Продолжай. Поделай так еще немного. Может быть, мне расхочется спать. Движения ее становились все энергичнее. Вдруг она расцепила закинутые за голову руки, мокрыми пальцами расстегнула мою ширинку, вынула член и обхватила его губами. Она действовала совершенно профессионально; покусывала, щекотала языком, дула на него, потом отпускала на короткое время. Я спустил ей в рот: она глотала сперму так, словно пила нектар и амброзию. Затем снова погрузилась в ванну, тяжело вздохнула и прикрыла веки. «Как раз время сматываться», – подумал я. Сказал, что схожу за сигаретами, схватил шляпу и выбежал прочь. На лестнице, сбегая по ступеням, поднес к носу свой палец. Пахло вполне прилично. Скорее мылом, чем еще чем нибудь. Прошло несколько вечеров, и в театре должны были давать спектакль для узкого круга приглашенных – прогон предстоящей премьеры. Мона умоляла меня не ходить: она будет нервничать, зная, что я сижу в зале и смотрю, как она играет. Сначала это меня расстроило, но в конце концов я с ней согласился. Мы договорились встретиться после спектакля у служебного входа. Она назвала точное время. Я появился там раньше и подошел не к служебному, а к главному входу. Волнуясь, я впился глазами в афиши: сейчас увижу ее имя, набранное жирным шрифтом… Толпа выходящих из театра зрителей схлынула, я перешел на другую сторону улицы и стал наблюдать. Я не отдавал себе отчета, зачем я здесь, на противоположной стороне, просто стоял, и все. На мостовой перед театром было много такси, а освещение было не слишком то ярким, скорее темноватым для театра. Внезапно я увидел фигурку, метнувшуюся к маленькому, щуплому мужчине, очевидно, ожидавшему такси. В фигурке я узнал Мону. Она расцеловала маленького мужчину, а когда такси с ним отъехало, долго махала вслед рукой. Затем ее рука безжизненно упала, и несколько минут она стояла как будто в глубокой задумчивости. А потом быстрыми шагами вернулась к театральному подъезду и исчезла за дверями. Когда несколько минут спустя я встретил ее у служебного входа, она выглядела какой то опустошенной. Я рассказал ей о сцене, свидетелем которой только что был. – Так ты его видел? – спросила она, нервно сжимая мою руку. |
