|
А жена Макгрегора между тем углядела прекрасную, по ее мнению, акварель. – Это вы нарисовали? Ульрик кивнул. – Я бы купила эту вещь, – сказала она. – Сколько вы хотите? Ульрик ответил, что он с радостью отдаст ее, когда закончит. – Вы считаете, что она еще не закончена? – воскликнула Тесс. – А по моему, с ней все в порядке. Не важно, я беру какая она есть. Хотите двадцать долларов? – Да ты послушай, дурочка, – Макгрегор с воловьей игривостью двинул свою жену так, что у нее чуть не выпал из руки стакан, – человек говорит, что работа еще не закончена. Что же ты хочешь сказать, что он обманщик? – Я не говорю, что она закончена, и не выставляю его обманщиком. Я говорю, что она мне и в таком виде подходит, и хочу ее купить. – Ну так плати же, Христа ради, и дело с концом! – Но я в самом деле никак не могу отдать ее, – сказал Ульрик, – ведь это просто набросок. – Не важно, – сказала Тесс Моллей. – Мне нравится. Я вам даю тридцать долларов. – Но ты же только что говорила – двадцать! – взревел Макгрегор. – В чем дело? Спятила ты, что ли? Никогда не покупала картин прежде? Слушайте, Ульрик, да отдайте ей эту штуку, а то мы никогда не сдвинемся с места. Мне хочется засветло порыбачить немножко. Как вы? Конечно, этому то типу, – он ткнул пальцем в мою сторону, – рыбная ловля ни к чему. Ему бы развалиться где нибудь, уставиться в небо и мечтать о любви или о том, как добыть монету. Ладно, пора ехать. Ага, вот это верно, прихватите бутылку, нам захочется хлебнуть по дороге. Тесс сдернула акварель со стены и положила на стол двадцать пять долларов. – Лучше возьмите с собой, а то кто нибудь их стянет, пока нас не будет. Мы уже выходили из квартиры, когда я остановился: надо было оставить на двери записку для Мары. – Ох, что за дурацкая идея, – сказал Макгрегор, – пусть немножко попсихует, они это любят. А, Тутси? – И он снова ткнул жену под ребро. – Еще раз так сделаешь, – сказала она, – я тебя приласкаю этой бутылкой! Я не шучу. – Она не шутит. – Макгрегор обернулся к нам, сверкнув никелево платиновой улыбкой. – У нее сегодня хорошее настроение, а то бы она меня так долго не терпела. Верно, детка? – Да заткнись ты! Лучше смотри, куда едешь. Не хватало, чтоб мы и эту машину расколошматили. – Мы?! – завопил он. – Господи Иисусе, вот это мне нравится! А кто врезался в молоковоз на Хелпсайд Тернпарк средь бела дня, хотел бы я знать? – Ну хватит об этом! Так они перебранивались всю дорогу. Вдруг он прекратил перебранку и, отмахнувшись от надоевшей трескотни, заговорил с нами, поглядывая в зеркальце. Он стал излагать нам свои взгляды на искусство и жизнь. Совершенно справедливо, полагал он, для того чтобы разбираться в такого рода вещах – в идее картины и всей этой ерунде, – нужен талант. Для хорошего художника денег не жалко, вот каково его мнение. И он доказал это, как вы могли заметить, взяв картину Ульрика. Тот, кто делает что то стоящее, всегда добьется признания, вот что он хочет сказать. Разве не так? Так, так, согласился Ульрик. Не всегда, конечно, но в общем это так. Конечно, встречаются ребята вроде Гогена, продолжал Макгрегор, они – замечательные художники, но есть в них какая то закавыка, что то антисоциальное, если можно так выразиться, мешающее их немедленному признанию. И вы не можете винить в этом публику, не можете. Просто некоторые люди рождаются невезучими, вот как он это объясняет. Возьми теперь, к примеру, его самого. |
