|
А что? Посоветовались, решили: никаких переговоров сегодня, все слишком устали, и едва ли разумно высказывать что‑либо, не подготовившись. Пресс‑конференцию отложить до утра. В тот же день губернатору и Мак‑Кэрри вылететь в Лондон: первому для доклада правительству, а второму для сообщения в Королевском научном обществе. Одновременно профессор, связавшись с европейскими научными центрами, сформирует инспекционную комиссию в составе наиболее крупных и авторитетных ученых и вернется в Гамильтон. Рослов со Шпагиным и Яна, в свою очередь, информируют научные круги Москвы и Варшавы, получат результаты проведенных на острове исследований и подготовят свои выводы для прибывающей с Мак‑Кэрри международной комиссии. На том и порешили, даже не подозревая, что их уже разделило нечто: не глубина восприятия происшедшего, и не степень его понимания, и не склонность к раздумьям или отсутствие такой склонности, а нечто другое, давно уже разделившее духовно человека социалистического и капиталистического миров. Смайли примкнул к первым: духовный водораздел его не устоял против чувства товарищества.
Нельзя сказать, чтобы это чувство было чуждо другим участникам экспедиции, собравшимся в тот же вечер на веранде губернаторской виллы. Но оно не сближало духовно и не связывало социально. Разве мог инспектор полиции, в прошлом бывший полицейский сержант, назвать своим другом губернатора островов? И разве надменный профессор Барнс посчитал бы своим товарищем рядового практикующего врача? Пообедать в клубе или сыграть партию в бридж – на что большее могло рассчитывать такое приятельство? Но все эти люди были людьми одного круга и поклонялись в глубине души одному богу, в служении которому и отдал свою жизнь два века назад неудачливый пират по кличке Билли Кривые Ноги. Этот бог и сейчас скреплял их духовные узы, связывал и тревожил, рождал надежды и согревал мечты. Может быть, потому они и молчали так долго, что боялись облечь в слова потаенные думы о том, что принесет им – не науке и человечеству, а именно им, им эта близость к чуду «белого острова». Первым не выдержал Керн, поняв, что ему, как новичку в этой компании, молчать далее просто неудобно. Стряхнув пепел сигары, он как бы невзначай спросил у хозяина дома: – Что вас тревожит, сэр Грегори? Может быть, вам нездоровится? – Заболеешь, – скривился губернатор. – Какого черта они радировали Мак‑Кэрри? Да еще открытым текстом. Разве так обеспечишь секретность предприятия? – А зачем секретность? Чем скорее узнает об этом человечество, тем лучше. – Кто думает о человечестве, док? – сказал Корнхилл и подмигнул Барнсу. Тот кивнул. – Наука и человечество, дорогой коллега, отнюдь не самые важные категории в нашей проблеме. Есть еще один фактор, – подчеркнул он многозначительно, надеясь, что его поняли. Но Керн не понял. – Золотишко, док. Не то, конечно, которое смыла волна в пиратском сундучке. Другое. Крупнее и современнее. Те денежные купюры, которыми будут платить за наши вопросы и ответы, – поддержал Барнса инспектор полиции. Не сильный в экономике Керн все еще не улавливал смысла. – Кому платить? Ведь это почти явление природы. Мы же не платим за дождь или ветер. – Если научимся управлять ими, кому‑нибудь платить придется. Владельцы найдутся. – Владельцы? – переспросил Керн. – Вы имеете в виду США или Англию? Или международный консорциум? – Я имею в виду тех, кто вложит капиталы в эксплуатацию этого чуда. И тех, кто сумеет вовремя подключиться к извлечению прибыли. Даже Смайли, наверно, уже мечтает открыть поблизости шикарный отель или ресторан. Барнс вздохнул: – Дирижировать будут русские – вот посмотрите. – Оставим политику политикам, – поморщился лорд Келленхем и привстал. |
