|
Они шли по этой немощеной улочке снова вчетвером и снова с винтовками, только более старыми, длинными, неуклюжими и тяжелыми – фунтов сто, не меньше, из каких не стреляли по крайней мере с середины прошлого века. И сюртуки на них были потертые, но элегантные, сшитые по столь же старинной моде. И вспученные цветной пеной галстуки оставляли открытыми грязноватые, но еще не потерявшие крахмальной твердости воротнички рубашек. Давно не чищенные сапоги их со сбитыми каблуками говорили о дальней дороге. И Шпагин так и не мог вспомнить, где он видел такие костюмы – в театре, или в кино, или где‑нибудь за стеклом на музейных стендах. Но что осознал ясно и сразу – это то, что он только Шпагин, и никто другой. Его вытолкнули на сцену, не сказав, кого он должен играть, в какой пьесе, из какого времени, в комедии или драме. И что случится под занавес, он даже предугадать не мог: Селеста не стеснялся в выборе средств.
Шпагин никогда не был игроком и не любил рискованных ситуаций, а дар словесной импровизации не числился в реестре его достоинств. Он не умел, как Рослов, быть физиком с физиками и с лесорубами лесорубом. Он всегда был самим собой, только Шпагиным, биологом Шпагиным, и даже гордился своей профессиональной цельностью, которую некоторые называли ограниченностью. Но сейчас этой гордости не было. Быть только Шпагиным в этом дурацком маскарадном сюртуке и с этим стофунтовым ружьем за спиной ничего хорошего не предвещало. И ноющий холодок в желудке с каждым шагом сопровождал безответный вопрос: «Где мы?» Но задал этот вопрос не Шпагин, а Рослов, и тут опередивший товарища. – Интересуюсь, где мы. – Он говорил весело и непринужденно. – Что‑то я никем себя не ощущаю: ни Цезарем, ни Кромвелем. – Ты неоригинален, – откликнулся Смайли. – Я знаю только то, что меня зовут Бобом Смайли, но черт меня побери, если я догадываюсь, какой сейчас год, что это за город и почему на мне это тряпье. – Ну, узнать это – раз плюнуть! Рослов поманил к себе мальчишку лет десяти, важно шествовавшего по середине улицы. Он был рыж, вихраст и полон собственного достоинства. По‑видимому, его ничуть не удивили ни сюртуки, ни ружья. – Слушаю вас, сэр, – вежливо сказал он, и все облегченно вздохнули: мальчишка говорил по‑английски. – Я хочу проверить, как ты учишь уроки по географии. Ну‑ка скажи мне: как называется государство и город, где мы находимся? – Это очень легкий вопрос, сэр. Мы живем в Федерации Южных штатов. Город Монтгомери в штате Алабама. Самый боевой штат Юга, сэр. Каждое слово мальчишка произносил, надуваясь от гордости. И о причине ее опять же раньше всех догадался Рослов. – Ясно, – сказал он. – Ну а год, какой сейчас год? – Он уже не боялся выдать себя. Мальчишка обиженно фыркнул. – Тысяча восемьсот шестьдесят первый, сэр. И не считайте меня, пожалуйста, идиотом. – Ну что ты! – Рослов погладил его ослепительно медные вихры. – Ты просто умница. И настоящий южанин, не так ли? – Да, сэр! – крикнул мальчишка и вытянулся по стойке «смирно». – Я поклялся убивать проклятых аболиционистов, и у меня уже есть ружье. Я стащил его у дяди Клифа и спрятал на чердаке. Только вы меня не выдавайте, ладно? – Не выдам, – сказал Рослов. – Топай с миром, малыш. Мальчишка пошел по улице, поминутно оглядываясь назад, а Смайли иронически приподнял над головой свою широкополую шляпу и раскланялся с реверансом. – Поздравляю вас, джентльмены, с благополучным прибытием во владения старика Джефа. – Кто это – Джеф? – не понял Шпагин. Епископ с готовностью пояснил: – Не торопитесь, Смайли, мы тоже образованные. |
