Епископ с готовностью пояснил:

– Не торопитесь, Смайли, мы тоже образованные. Джеф – это Джефферсон Дэвис, первый и последний президент Конфедерации. По‑видимому, гражданская война Севера и Юга еще не начиналась. Иначе в городе не было бы так тихо.

Но тишина в городе оказалась обманчивой. Узкая улочка вывела их на более широкую, но такую же пыльную, немощеную магистраль, на которой уже можно было увидеть повозки и экипажи. И прохожих было немало, то тут, то там шли навстречу или обгоняли нашу четверку группы вооруженных людей, почти не отличавшихся от нее ни оружием, ни одеждой. Селеста не ошибался в деталях: город выглядел не призрачно или картинно, а реально и точно, как самый настоящий, соответствующий своему времени город одноэтажной Америки. И люди были настоящими, как во всех миражах Селесты. Они о чем‑то спорили, размахивали руками, попыхивая трубками и сигарами. У многих были такие же винтовки и даже более древние, увидевшие свет, вероятно, после долгого хранения в сундуках или на стенах. О чем говорили эти опереточные вояки, Шпагин не знал, да и не прислушивался к разговорам. Может быть, о речи Джефферсона Дэвиса или о воззвании Авраама Линкольна, но это не интересовало даже единственного среди «перемещенных» Селестой американца. Смайли шел, что‑то вынюхивая, и наконец остановился с приглашающим жестом: аляповатая вывеска с надписью «Солнце Юга» увенчивала вход в салун или в харчевню.

Они поднялись по щербатым, продавленным ступеням и, толкнув решетчатую дверь, оказались в полутемном, душном, насквозь прокуренном зале с низким и грязным потолком. Черный слой копоти на нем, как веснушками, был усеян следами ружейных и пистолетных пуль. Посетителей в зале было довольно много, но все же за столами виднелись проплешины свободных мест. А хитроумный Смайли даже усмотрел совсем свободный стол и устремился к нему, как слаломист, лавируя между стульями, брошенными на пол винтовками, потными спинами и вытянутыми ногами. Столик, выбранный им, находился между эстрадным помостом и стойкой бара, и Шпагин мог, не вставая с места, видеть весь зал – пестрый, гудящий, дымный. Цветные цилиндры и военные кепи времен мексиканских походов, грязные сапоги и лакированные ботинки, ружья и пистолеты, сюртуки и куртки – вся эта сумбурная, почти фантастическая картина напомнила ему когда‑то виденный фильм об унесенных ветром гражданской войны в Америке. Его герои улыбались ему отовсюду – за столиками, от двери, у стойки. Но стоило пристальнее вглядеться, и улыбки превращались в пьяный оскал трактирных завсегдатаев, стучащих бутылками по столу, топающих, сплевывающих табачную жвачку и ревущих на весь зал:

– Смерть Иллинойскому Павиану!

– О ком они? – спросил Шпагин у Смайли.

– Прозвище Авраама Линкольна, – пояснил тот и добавил презрительно: – Наслаждайтесь, друзья! Перед вами лучшие сыны Южных штатов. – Он плюнул с отвращением. – Мразь и подонки! Святые защитники его величества Рабства. Всех бы к стенке – и очередью из автомата!

Епископ поморщился:

– Жестоко и глупо.

– А вам нравится этот сброд?

– Нет, конечно. Но не убивать же человека только за то, что он кому‑то не нравится. Этак мы полмира перестреляем. – Он нервно хрустнул костяшками пальцев. – И потом: разве их исправила победа Линкольна? Разве она действительно освободила негров? Вы же знаете конечный итог этой войны.

– Знаю, – рассердился Смайли, – имел честь наблюдать этот итог самолично. И негритянские погромы видел, и огненные кресты над городом, и белые балахоны куклуксклановцев. Напомни мне, Энди, вашу пословицу о горбатых. – Он повернулся к Рослову и предостерегающе поднял руку. – Погоди‑погоди, сам вспомнил! Только могила горбатого выпрямит.