До того прекрасная картина открылась глазам, что Семашко невольно придержал коня. Чуть оседая на задние ноги, лошади тихим шагом спускались по Михайловскому склону. Семашко ни о чем не спрашивал, приложив руку ко лбу, он пытался считать купола церквей. Но их было так много, что он то и дело сбивался со счета, да к тому же купола терялись среди высоких зданий и деревьев.

— Успеешь насмотреться! Вот сейчас заедем и Балабухе, пообедаем, выспимся, а вечером походим по городу. Теперь я тебе все покажу. Мы дня три здесь пробудем.

— Я лучше сейчас поеду.

— С конем неудобно, да и дороги не знаешь, отдохнуть надо, Ты на себя посмотри: словно из скита вылез. Далась тебе, знать, та самая…

— Я ж вас просил, батько…

— Ну, не буду, хай ей чорт! А отдохнуть надо.

Семашко действительно выглядел изможденным. Болезнь долго держала его в постели. К тому же горевал он, что не смог пойти в поход с отцом в татарские степи.

С Палием ехала сотня казаков. Семашко хотел спросить отца, зачем с ними столько людей и какую он грамоту получил, но, хорошо зная, что отец, как обычно, скажет: «Увидишь», Удерживал свое любопытство.

Спустились на Подол. Полковник отправил казаков в Куреневку, а сам с Семашкой, Кодацким, Часныком и Зеленским поехал к купцу Балабухе. Семашко слышал, что Балабуха купец богатый, и теперь предполагал увидеть красивый дом с каменными воротами, подобный тем, какие им встречались на улицах. Но вместо этого они подъехали к чисто выбеленной хате под дранью, с большим многолетним садом за ней. Балабуха был купец широкой руки, а строить лучший дом отказывался. «На мой век хватит, — говорил он, — а там пусть дети строят». У него их было двое: дочь восемнадцати и сын тринадцати лет.

Купец гостеприимно открыл ворота и пригласил всех в горницу. На столе мгновенно появились миски с едой, большие пузатые кружки, медведики со старкой, вином, водкой.

Семашке было скучно за столом. Есть не хотелось, веселые рассказы Часныка он слыхал уже не раз, однако сразу выйти из-за стола не решился, боясь обидеть хозяина. Но вот общее внимание сосредоточилось на Балабухе и Кодацком, которые побились об заклад, кто кого перепьет. Семашко незаметно поднялся и вышел во двор. Прислонился к тыну, отделявшему двор от сада, и задумался. Совсем близко шумел город. Потом донеслась тихая песня, она все приближалась, росла. Зашуршали ветви яблони, и у перелаза показалась девушка. Семашко вначале не заметил ее, ему казалось, что песня долетает из города. Увидев Семашку, девушка оборвала песню на миг смутилась, но сразу же смелая искорка сверкнула в ее глазах:

— День добрый, казаче!

— День добрый.

— Это вы по Михайловскому ехали, я с горы видела?

— Мы.

— Чего здесь стоять, пойдем в хату. Вы до батьки?

— Уже был. Я в город собрался, да дороги не знаю.

— Я тоже в город. Можем вместе, если желаешь.

— С охотой, только шапку возьму.

Девушка весело засмеялась:

— Я тоже босая не пойду, обуюсь. Я быстро.

Она взбежала на крыльцо. Семашко посмотрел вслед светловолосой веселой красавице — она держалась просто и смело, не так, как сельские девушки.

В маленькой каморке, где казаки сложили одежду и сбрую, он надел шапку, снял голубой шелковый пояс и достал из мешка широкий серебряный, из той дорогой одежды, которую взял зачем-то с собою отец. Подумал немного и сменил шапку, а краем мешка вытер сапоги.

Девушку не пришлось долго ждать. Она простучала по крыльцу коваными красными сапожками и подошла к Семашке, поправляя рукава расшитой цветами сорочки.

— Куда мы пойдем? — спросила она.