— Куда мы пойдем? — спросила она.

— Не знаю. Я только второй раз в Киеве.

— Тогда пойдем на магистратский майдан, сегодня базарный день.

От перекрестка Спасской и Межигорской улиц им пришлось обходить толпы людей. У майдана пробиваться вперед стало и вовсе трудно. Галя ловко протискивалась среди людей, Семашко, боясь затеряться, спешил за ней. Его глаза то бегали по майдану, то беспокойно проверяли, не потерял ли он Галю. Они шли мимо лавок и рундуков. На огромных щитах красовались вывески с гербами торговцев и со странными знаками: лебедя, ключа. Купцы наперебой выхваляли свои сукна, бархаты, шелка. Звенели цимбалы, где-то играли два бандуриста. Прислонившись к рундуку, тянул песню пьяный запорожец. Он купил бочонок оковитой и угощал всех подряд, кто проходил мимо. По базару слонялись греки, турки, армяне, цыгане, евреи, казаки, русские купцы, крестьяне, шляхтичи.

Тут же посреди базара звенели молотки кузнецов и жестянщиков.

Галя и Семашко пробрались к Братской площади, где рядом стояли шинки, остерии, корчмы. Киев в те времена был центром торговли Левобережья с Правобережьем. В нем находился большой военный гарнизон, состоявший из русских солдат и реестровых казаков.

Семашко был рад, когда выбрались из этой сутолоки. Только тут он заметил, что держит руку Гали в своей руке. То ли он схватил ее, боясь затеряться, то ли она сама взяла его за руку — этого он не помнил, но сейчас покраснел и отпустил руку девушки.

На пути им часто встречались группы парубков и девчат, они здоровались с Галей; девушки исподтишка подмигивали одна другой, а парни с затаенной завистью поглядывали на Семашку, на его казацкую одежду и оружие.

Когда зазвонили к вечерне, Галя и Семашко зашли в старинный пятиугольный Успенский собор.

Снова все было не так, как в Фастове: разрисованные виноградной лозой и омелой стены, в тяжелых золоченых рамах иконы: Христос в крестьянской свитке, плачущая богородица, предтечи. Даже службу старенький иерей правил необычно. Показывая народу евангелие, он спрашивал: «Христос среди нас?» — и все отвечали: «Был, есть и будет». Семашко машинально повторял за всеми эти слова, а сам все время думал о другом, ощущая близость Гали.

Назад возвращались другой дорогой. У двора на колоде сидели Палий, Балабуха и другие казаки. Увидев Галю с Семашкой, они притихли и молча пропустили их. Но едва Семашко прошел несколько шагов, как Часнык что-то громко сказал и все разразились веселым смехом.

Семашко уже не осмелился взять Галю за руку, хотя всю дорогу только и ждал этого.

Весь вечер он думал о светловолосой девушке, все дневные впечатления связывались только с нею. Перед сном вспомнилась Леся, но уже как что-то далекое, расплывчатое, словно марево, бесследно исчезнувшее в глубинах легкого, спокойного сна.

Проснулся он от громкого разговора. На лавке лежал Палий, возле него, наклонившись, сидел Савва.

— Где они? — говорил Палий, потирая рукой широкую грудь.

— Тут, в мазепином доме с гетманским доверенным Проценко. По царевому велению привезли тысячу золотых. Можно будет несколько пушек купить. Привезли камку китайскую, меха лисьи хребтовые и горлатные меха.

— Знамена и бунчук — вот что главное. А мехами мы пользоваться не будем, продадим.

— Почему главное? — Зеленский, видимо, тоже не спал и вмешался в разговор.

— Как почему? Теперь у нас клейноды московские. Выходит, мы отныне московский полк. Вот и плату получили, как и все другие левобережцы.

— Проценко об этом и слушать не хочет. Говорит, будто ему сказано передать все тайком.

Палий потер рукой лоб, словно пытаясь разогнать морщины. Он о чем-то глубоко задумался.

— Мы тихо брать не будем, — хлопнул он Савву по колену.