Через час по Подолу ехала прибывшая с Палием сотня казаков, передний высоко держал над головой бунчук, за ним трепетали на ветру три знамени. Казаки били в тамбурины, привязанные между двух коней. После каждого возгласа «слава!» по команде Зеленского звонко трубили сурмы.

Проехали по Набережной, по Почайной, по Александровской площади, мимо магистрата, по Николаевской и Константиновской улицам, через Житный торг и обратно. Удивленные жители открывали окна, выбегали за ворота. Возле коллегиума к казакам присоединились семинаристы и долго сопровождали сотню по улицам.

По сторонам бежали толпы детворы. Палий подхватил какого-то парнишку, посадил к себе в седло и ехал с ним, улыбающийся, счастливый не меньше, чем мальчонка, которому он дал в руки поводья. Когда сотня проезжала мимо дома Мазепы, в окне на втором этаже промелькнуло испуганное лицо Романа Проценко и сразу скрылось.

Улучив момент, Семашко отстал от сотни и поскакал во двор Балабухи. Галя сидела на завалинке. Увидев Семашку, она радостно улыбнулась.

— Галя, батько дома? — спросил он, хотя хорошо знал, что Балабухи нет.

На лицо Гали набежала легкая тень.

«Значит, не ко мне заехал», — подумала она и вслух ответила:

— Куда-то ушел.

Потом поднялась, собираясь итти в дом.

— Галя, я сейчас уезжаю. Через неделю опять тут буду. Приезжать?

Галя не ответила, перебирая в руках вышитый платочек.

— Дай мне хусточку, — попросил Семашко.

Галя подняла на него глаза:

— Хусточку так просто не дают.

— Тогда я сам возьму.

Галя спрятала руки за спину, но Семашко одной рукой крепко обхватил ее за стан, а другой выхватил платочек.

— Отдай!

Платочек уже был у него в руках, но Семашко продолжал крепко держать Галю.

— Пусти… Не надо. Мама увидят, — слабо противилась она.

Семашко разжал руки.

— Отдай, Семашко! — просила Галя. — Хустка тебе все равно не до сердца, да и вышита плохо.

— А если до сердца?

Галя выхватила хусточку и взбежала на крыльцо. В дверях обернулась к Семашке:

— Когда приедешь, я хорошую вышью… для тебя, — и убежала в хату.

Палий вернулся в Фастов довольный.

Наступила зима, тихая, без метелей и больших морозов. Жизнь в Фастове проходила размеренно, спокойно.

Свой полк Палий расквартировал на зиму в Иваньковской волости — в Мотовиловке, Поволочной и Котельной, в панских поместьях. Часть полка кормилась из «медовой дани», как сзывали ее сами крестьяне, охотно привозившие съестные припасы на содержание полка. Полковая рада обложила всех окрестных панов податью. Палий заставил платить даже панов, удравших на Волынь. Он задерживал их обозы, забирал товары, а панам посылал нечто вроде расписок — на право возврата товаров в случае выплаты панами подати.

К региментарию Дружкевичу потянулась шляхта с бесчисленными жалобами. Разгневанный Дружкевич не раз писал королю.

Зимой в Фастове несколько дней гостил минский воевода Завиша. Его принимали с почетом и уважением. В этом отношении у Палия были свои планы. Он все еще побаивался, что поляки могут объявить посполитое рушение и послать против него, поэтому неплохо было иметь, в сейме хотя бы несколько голосов в свою пользу. С этой целью он переписывался с литовским гетманом Сапегой — тот имел влияние на короля — и крупным магнатом Франтишеком Замойским.