Сентябрьская растительность уже тускнела, блекла, но все же тонко пламенели высокие мальвы, обволакивали землю желтым дымком софоры, густо синел шалфей, покачивались голубоватые головки цикория. Яростно, из последних сил, цвел солодковый корень, а рядом с ним грустно осыпались медуница, касатики, дикие астры.

Петр Петрович чувствовал себя в родной стихии. Пополнялись его гербарии, а страницы дневника запестрели латынью.

Ночевать он остановился на вершине Асынь-тау. Впервые в жизни Семенов взошел на высоту в три с половиной тысячи метров, а перевал казался лишь маленькой возвышенностью, затерянной среди каменных громад.

И эти, в легком тумане, горные исполины, и эти луга, покрытые зернистым инеем, и эти провалы, на дне которых ворочались потоки, восхитили его.

Растерянность перед величием Небесных гор почувствовал он. Все те же безмолвные вершины, бездонные пропасти, альпийские пастбища, подернутые пленкой инея. Храпят утомленные казаки, спит у костра проводник, позванивают уздечками лошади…

Утром с перевала Асынь-тау Семенов вышел на реку Асу. Выпавший ночью снег быстро таял, горное солнце ярко светило, температура поднялась, мальвы и бессмертники приподнимались с земли.

Проводник по ущельям вывел Семенова к одной из самых значительных рек Заилийского Алатау — Чилику. Чилик представился Петру Петровичу многоводной рекой, гремящей в порогах. Берега густо поросли пирамидальными тополями и черганаком. Путешественники долго блуждали в лесных зарослях, пока нашли брод. В одном месте Семенов вспугнул марала с большими ветвистыми рогами.

— Бугу, бугу! — закричал проводник. — Стреляйте, это бугу!

Марал скрылся прежде, чем Семенов успел снять с плеча винтовку.

Путешественники направились на юго-восток, по широкому плоскогорью Уч-Мерке. Плоскогорье получило свое название от трех речек Мерке, прорезавших в нем каньоны.

Каньон первой Мерке, преградивший путь Семенову, достигал трехсот метров глубины. Петр Петрович спускался по крутым бокам каньона и видел как бы в разрезе горные породы Тянь-Шаня. «Бока долины, по которым нам пришлось спускаться в нее, были очень круты и состояли из тех характерных конгломератов, из которых, по-видимому, было сложено и все плоскогорье и которые заключали в себе громадные валуны порфира, сиенита, диорита и других кристаллических пород, довольно слабо сцементированных песчаником».

На берегу второй Мерке под тенью тальников расположились на ночлег. Казаки собрали хворосту для костра. Ужинали, хлебая варево деревянными ложками. Петр Петрович взял пиалу, положил в чай черный сухарь. Пил не торопясь, с наслаждением, часто поглядывая на своих спутников.

Курносые лица, рыжие, черные, русые бороды, широкие плечи, жилистые, цепкие, жадные до работы руки. Не жалуясь на тяжелый поход, не обижаясь на скудную пищу, не страшась опасностей, идут эти люди за Семеновым в неведомые, чуждые им горы.

Не так ли шли за Каменный пояс, на завоевание Сибири казаки за Ермаком Тимофеевичем, на Дальний Восток за Ерофеем Хабаровым, к Ледовитому океану за Семеном Дежневым? Это они открывали Иртыш и Лену, Обь и Енисей, золото и драгоценные камни Урала, серебро и свинец Алтая. Их кровью политы степные караванные пути, лесные тропинки, речные переправы, холодные сибирские дороги…

В эти самые минуты, когда Семенов проникает в сердце Тянь-Шаня, казаки и крепостные солдаты укрепляют русские форпосты у Заилийского Алатау, покоряют Дальний Восток с его реками и таежными сопками, строят поселения на побережье Охотского и Берингова морей. Все, что приобретено и объединилось под эгидой двуглавого орла, все сделано их руками.

Утром Семенов перешел третью Мерке и очутился у горного прохода Табульгаты. По словам проводника, там берут начало две речки: одна из них течет к югу и впадает в Иссык-Куль, другая — на север, в реку Или.