— Дальше Табульгаты я не бывал, — чистосердечно признался проводник.

Весь день ушел на штурм Табульгатинского перевала. Семенов обратил внимание на то, что растительность, несмотря на почти трехкилометровую высоту перевала, очень разнообразна. В этот день он установил — на перевале произрастают цветы и травы европейской, полярной, алтайской, центрально-азиатских форм.

Под вечер он спустился в долину Табульча-су. Снежная пирамидальная гора закрывала южную часть долины.

— С этой горы, говорят люди, виден Иссык-Куль, — сказал проводник. — Завтра утром ты увидишь озеро. А теперь надо отдыхать. Да!

— Я должен увидеть его сейчас. Я не усну, если не полюбуюсь Иссык-Кулем, — нетерпеливо возразил Петр Петрович. — Разводите костры, ставьте палатку, готовьте ужин, — приказал он конвойным.

Проводник молча сшибал камчой головки цветов. Он устал, и ему не хотелось сопровождать Семенова. «К чему такая спешка?» — спрашивали прищуренные глаза проводника.

— Отдыхайте все. Я схожу один. — Петр Петрович поправил на плече походную сумку и зашагал вверх по долине.

— Аксакал, подожди! — Проводник догнал Семенова. Он не мог оставить Петра Петровича одного в неизвестных местах.

Они поднялись на гору, когда уже закатилось солнце. Петр Петрович увидел озеро, о котором так давно и так напряженно мечтал. Он обводил глазами гладкую, будто отлитую из густого черного металла, поверхность Иссык-Куля, не в силах оторваться от величественного первобытного ландшафта.

Молчаливый и сосредоточенный вернулся он на стоянку, наскоро поужинал и, завернувшись в одеяло, уснул. Поднялся раньше всех, раскрыл дневник. Было необыкновенно тихо, но в горной тишине на высокой ноте звенела речушка. Он прижал карандаш к щеке и морщился, пытаясь подыскать слова: «Начиная от перевала через гребень во время нашего спуска я мог постоянно наслаждаться чудной панорамой всего Тянь-Шаня между меридианами знаменитого Мусартского горного прохода и западной оконечностью озера Иссык-Куля…»

Он поднял глаза. На черном, едва начинающем розоветь небе царствовали безмолвные вершины. Белые, недосягаемые, они казались выпуклыми. Над головой Семенова маленькой черточкой чернел Табугальтинский проход. Неужели он и казаки были вчера на такой головокружительной высоте? А ведь им предстоит подняться на еще большую высоту, одолеть еще более недоступные перевалы.

За мокрыми от росы кустами звонко и напряженно шумит горный поток. Вскрикивает испуганно птица, красные цветы шиповника светятся из полумглы.

С постели из еловых веток поднялся проводник и поспешно пошел за дровами. Проснулись казаки и, потягиваясь, прогоняли утренние сны. Заржали пасущиеся на берегу лошади. Зазвенели казачьи шашки. Вспыхнул костер. А Семенов писал:

«Я направился на ближайшую сопку предгорья, откуда мог иметь беспрепятственный вид на Иссык-Куль, длина которого на запад-юго-запад простиралась более чем на 150 верст.

С юга весь этот синий бассейн Иссык-Куля был замкнут непрерывной цепью снежных исполинов. Тянь-Шань казался крутой стеной…»

Казаки позвали его на завтрак. Он упрятал дневник в карман куртки, торопливо съел размоченные в воде и поджаренные на курдючном сале сухари, приказал седлать лошадей.

Через несколько часов отряд вошел в широкую долину, образованную речками Тюп и Джаргалан. Снова радовали знакомые травы — тысячелистник, шалфей, медуница да высокие зеленые камыши, закрывающие ручейки и речушки. Дикие кабаны проломали в них извилистые тропинки, при появлении всадника животные с визгом исчезали в камышовых зарослях. То и дело взлетали фазаны: казаки жалели винтовочные пули на стрельбу по красивым птицам.