Эта встреча произошла в тот же день.

Отряд приближался к одной из глубоких ложбин, когда Семенов услышал отчаянные крики, призывающие на помощь. Группа барантачей напала на маленький караван, идущий из Ташкента в Верное. Бандиты развьючивали верблюдов и раздевали узбекских купцов, когда появился отряд Семенова.

Сарыбагиши ударились в бегство. Семенов выхватил пистолет, устремился в погоню. Он гнался за барантачами, не замечая растянувшихся цепью казаков. Взмыленный мерин не выдержал скачки, перешел на рысь. Расстояние между Семеновым и барантачами сразу увеличилось.

Он натянул поводья, мерин остановился. Стали останавливаться и поворачивать коней казаки. Между казаками и барантачами взметнулось оранжевое пламя; преследуемые подожгли сухую траву. Степной пал взвился зыбкой стеной и, раздуваемый ветром, устремился на казаков. Теперь уже им пришлось поспешно отступать перед огнем. Семенов укрылся в ложбине и, пережидая пожар, устроился в ней на ночлег.

Утро выдалось вёдреное, ясное. В звонком осеннем воздухе плыли Небесные горы. С востока на запад шли круто и смело вздыбленные хребты, а над ними главенствовал массивный купол Прохладной горы — Суок-тобе. Ее вершина была в мягком белесом сиянии, еловые леса зеленовато мерцали. Между горными вершинами стояли облака, похожие на перламутровые раковины. А вокруг Семенова неслышно догорали мохнатые мальвы, желтыми солнцами трепетали последние цветы софор, осыпался солодковый корень. Речные камыши вздымали коричневые, напоминающие толстые вертела шишки.

По каракастекской долине огряд медленно поднимался на Заилийский Алатау. Четыре часа шел Семенов по руслу мелководного Кастека, пока речка не разбилась на две ветви.

Заночевали на седловине перевала. Утомленные долгими и тяжелыми переходами казаки молча сидели у костров, не выпуская из рук винтовок. Было очень холодно, в пронзительном меловом лунном свете мрачнели черные скалы.

Семенов, скорчившись, сидел на камне, записывая дневные впечатления. Проводник, хлопотавший у костра, заварил кок-чай. Семенов пересел с валуна к костру, взял в иззябшие пальцы пиалу зеленого с бараньим жиром чая. Пил мелкими глотками, чувствуя на себе добрый взгляд проводника.

— Пей еще. Больше пей, аксакал, не замерзнешь.

И голос проводника был таким же добрым, как и его взгляд. «Разве ему нужны киргизские распри или русские завоевания?» — невольно подумал Петр Петрович.

23 сентября он во главе отряда продолжал подниматься на перевал. Туман заволакивал Небесные горы, но солнце уже пробивалось сквозь сырую серую мглу. Казаки, переругиваясь между собою, брели за Семеновым. Когда достигли вершины перевала, солнце появилось во всем своем ослепительном ореоле. Под осенними лучами его мерцала загадочная река Чу. Она текла по широкой долине, разбившись на несколько рукавов. За Чу простирался новый горный хребет, покрытый вечным снегом. Невольно думалось, что нет конца хребтам, вершинам, пропастям, что они завладели землей и небом и тянутся к солнцу, задыхаясь в земной атмосфере.

В Чуйской долине мирно курились дымки. Около Токмака, военной крепости кокандского хана, сарыбагишских кочевий не было. Куда они исчезли? Петр Петрович твердо решил: при встрече с сарыбагишами не завязывать военных действий, а мирно и тихо проникнуть в верховья Чу.

Он спустился в долину, незаметно обошел Токмак и направился вверх по Чу. Передовой казачий разъезд захватил старого киргиза. Старик что-то долго и путано рассказывал, проводник так же долго и путано переводил рассказ. Со слов киргиза Семенов понял: сарыбагиши, напуганные схваткой с Хоментовским, откочевали к озеру Иссык-Куль вместе с верховным манапом Умбет-Ала.

Семенов решил встретиться с верховным манапом.

Широкая Чуйская долина превратилась в мрачное ущелье. Утесы отвесно падали в реку, начались бесчисленные переправы с правого на левый берег. Семенов догадывался, что вошел в знаменитое Боамское ущелье, о котором много слышал еще в Верном.