|
Они что-то задумали.
«Они поняли, что ситуация совершенно неожиданная. Возможно, это даст нам шанс к общению и созданию нового равновесия. Бартоломью убедил одну из цариц прийти. Полагаю, его крики и гнев были наигранными. Люди обладают исключительной способностью к притворству».
– Точно. Я тоже могу кричать.
«Тебе надо уравновесить ее поведение. Полагаю, это станет поворотным моментом. Нам всем пойдет на пользу, если текущее патовое положение удастся завершить позитивно».
– Равновесие, равновесие, равновесие.
Я услышала голос Бартоломью:
– Вот куда мы шли. Сюда. Нет, сюда!
– Чек-ооо! – крикнула я. Царица и какой-то работник вошли и остановились. – Заходите! – позвала я, маня их к себе.
Бартоломью с зонтом из пальмовых листьев подгонял ее сзади, и она шагнула ближе, а следом за ней – работник. Даже издали я увидела, что работник болезненный и немного слепой, – Мари уже научила меня, на что обращать внимание.
Курчавая осмотрелась.
Бартоломью уселся за стол, демонстрируя, как принято себя вести в Доме Собраний. Она сделала еще несколько шагов.
– Она настояла на работнике. Поэтому мы так долго.
– Нет проблем. – Я взяла грифельную доску и кисточку. – «Мы предлагать-вы дружба. Мы говорить-вы о будущем. Я быть Люсиль» – я постаралась записать свое имя фонетически. – «Я быть глава город».
Я повернулась в Бартоломью. Письмо мне не особо хорошо давалось.
– Грамматика правильная? Императив?
– Почти.
Он поправил какое-то слово. Царица нагнула голову, чтобы посмотреть. Я осталась сидеть – мое лицо было на уровне ее большого тела, в пределах досягаемости четырехпалых когтистых рук.
– Ну, – обратилась я к ней. – Говори, что ты думаешь.
Я подвинула письменные принадлежности к ней. Она воззрилась на них и издала звук – вроде бы отрицания.
Я встала.
– Ну мы же не можем ждать вечно – ни мы, ни вы. Нам надо как-то двигаться. – Я снова указала на кисть, краску и доску и как можно царственнее сказала: – Напиши хоть что-то, черт подери. Ты одна – и тебе не надо спорить с другими царицами – только со мной.
Она посмотрела на пишущие принадлежности с подозрением. Кисть она взяла, как незнакомый инструмент, примеряясь к тому, как держать ее четырьмя пальцами – два маленькие и противопоставленные, два прямые, но с суставами, как у человека. По наружной стороне ее пальцев шла жесткая полоса плоти, вроде как ноготь. Продольные кутикулы в некоторых местах были смещены и покрыты свежими струпьями. Она начала писать медленно, и буквы получались неровными, как будто ей никогда особо не приходилось писать.
«Вы украсть мы вещи». Перевод: мы забрали все их имущество. И правда.
– Напиши вот что, – сказала я Бартоломью: он мог писать быстрее и лучше меня. – Мы их себе не оставим. Вы знаете, что нам нужна дружба, а не война. Мы можем поделиться городом.
Она прочитала написанное, что-то проворчала, а потом устроилась на скамье, поджав под себя ноги, – села. Работник уселся на полу рядом с ней – очень близко.
«Может вы не нуждаться-вы друг», – написала она.
Готова спорить, что слово «друг» она написала с презрением.
Стивленд ответил: «Да, мы не нуждаться. Не нуждаться есть искусство. Наше искусство есть мы дружить с вы». Это была игра слов, потому что «искусство» и «нуждаться» писались почти одинаково. Бартоломью указал на ствол Стивленда. |