Жена Лейфа встала, попыталась что-то сказать, не смогла и села обратно, окруженная своими детьми и внуками.

Ветер встал и повернулся к ней:

– Хуже моего нынешнего состояния может быть только незнание судьбы любимого человека. Я глубоко соболезную тебе и твоим близким. Все разделяют мои чувства, и мы не прекратим поисков, пока не найдем Лейфа.

Все одобрительно забормотали. Лейф избивал жену и детей, пока я не вмешалась, – еще один из тех секретов, которые я храню в силу своей должности.

Церемония затянулась, потому что у Гарри было много друзей и почитателей, которые пожелали высказаться. После похорон я пошла повидать Маргариту. Она жила неподалеку от Гарри, и дом у нее был красочный. На ней, как и всегда, была богато вышитая одежда, но лицо было измученное. Волосы у нее были такими же пышными, как у него, но, конечно, окрашены в зеленый цвет, и темно-каштановые корни перемежались сединой. Ее лицо было постаревшим женским вариантом лица ее сына: пухлые губы, подбородок с ямочкой, загнутый нос, выгнутые брови – все мне было знакомо, но внезапно ее внешность выбила меня из колеи.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Прищурившись, она пробормотала:

– Спасибо.

Все знают, кем я работаю. Я могла прийти с требованием, чтобы она изменила свое поведение, грозя публичными слушаниями. И возможно, она считала, что я ее не люблю. Я действительно отношусь к ней прохладно, но без антипатии: просто наши характеры не совпадают. Я искренне уважаю ее работу в медицине, а ее потребность находиться в центре внимания заставляла ее решать проблемы и заслуживать благодарность больных. Тоже некий лучшизм, причем весьма хорошего сорта.

Она работает с радужным бамбуком, охраняя наше здоровье. Этой весной они с бамбуком нашли средство против эпидемии скарлатины, которая убила семерых – и убила бы гораздо большее число людей, если бы они не спасли нас от этой катастрофы. Она работала, хотя тоже была больна – зная, что, не ложась в постель, может себя убить, – и была награждена орлиным пером, заслужив звание героя. За эти годы они с бамбуком спасли многих и облегчили немало страданий. Например, они создали мазь, которая снимает у меня хроническую кожную сыпь – нечто вроде бы тривиальное, но заслуживающее мою ежедневную благодарность, – задолго до той эпидемии, которую я провела в постели, в бреду от жара.

У меня нет к ней антипатии. У меня антипатия к бамбуку, Стивленду, пусть он и делает так много для нашего здоровья и посадок. Он получил человеческое имя в знак его важности, и вскоре мы уже относились к нему как к мужчине, а не как к растению-гермафродиту.

Ребенком я так к нему не относилась. Я помню первые попытки дяди Хиггинса по налаживанию коммуникации, когда Стивленд давал нам уроки в виде такой же математики, какую я учила в школе. Я ощущала ребяческую общность с бамбуком, которая углублялась по мере того, как его способность выражать свои мысли улучшалась, соответствуя прогрессу в моем обучении. Я выучила стекловский – язык, которым пользуется бамбук, – и, чуть повзрослев, начала с ним общаться. Однако очень быстро прекратила – и больше никогда не хотела иметь со Стивлендом дел. Но Маргарита в этом не виновата. Этим утром моя работа заключалась в поиске того, кто убил ее сына.

– Очень печально, что он так умер, – сказала я.

– Сажая семена бамбука! – отозвалась она с бездонным сожалением в голосе.