– Я не знала, что убивать так легко. И так приятно. Я убивала котов, но это не сравнить. Они не умоляют. А папа умолял.

– Начни с начала.

– А ты не умоляешь. Я думала, это будет приятнее всего. Татьяна – и умоляет.

– Почему ты его убила?

– Но прислушайся: вот и они.

Снова бормотание. Это не пауки. Ветер принес обрывок разговора – на языке, полном сложных скрипов и потрескиваний. Странный, мерзкий запах. Я начала соглашаться – это действует плод правды? Я задумалась. Если она решит, что орлы близко, она их позовет.

– Это пауки. Пауки, они охотятся на рыбу, учат молодь охотиться.

Я все еще могу лгать!

– Я видела их костер.

Я набрала побольше воздуха и снова солгала, с трудом выдавливая слово за словом:

– Это было северное сияние. Ты видела его отблеск в луже.

Ее шаги прошуршали по каменному полу укрытия. Скрипнула петля на ставне. Дальше по тропе что-то разговаривало. Разве орлы умеют говорить? Они барабанят перед нападением, но стука я не слышала. Мне показалось, что я чую дым.

Джерси снова подала голос.

– Значит, тебя ничто не убьет. Мне придется самой тебя убить.

– За что меня убивать?

Этот вопрос дался легко, поскольку отражал мои истинные мысли.

– На Мире никто никому больно не делает. Ты за этим следишь. Это приятно, да? Ты заставляешь других хорошо себя вести. Я могу хорошо себя вести. А вот представь, что заставляешь мучиться. Заставляешь умереть. Я и это могу. – Ее тон изменился, стал не таким игривым. – Я делаю им больно. Я их удивляю.

– Я удивлена. Ты никогда такой не была.

– Я никогда такой не была.

Она помолчала, вздохнула – и снова замолчала.

«Не молчи», – хотелось мне сказать.

– Когда ты изменилась?

– Не знаю.

Снова молчание.

Что с ней не так? От плодов правды все остальные становились разговорчивыми. Она их вообще-то съела?

– Как ты изменилась?

Вопрос был простой, честный. Я ждала, пока она ответит, – ждала, хоть меня и переполняло нетерпение плодов разума. Я уже собиралась повторить вопрос, когда она проныла:

– Я хотела, чтобы это прекратилось. Хотела больше не думать.

Плоды правды не помогали другим выражаться связно. Похоже, ей тоже.

– Не думать о чем?

Она прошептала ответ так тихо, что мне пришлось переспросить.

– Как причинить боль.

– Зачем?

– Зачем? Зачем делать больно моим детям? Я люблю своих детей. – Наконец-то она стала мрачной. – Я хочу делать им больно. Постоянно думаю, как бы сделать им больно. Я это вижу. Хватаю метлу и бью Брэма, до крови, ломая кости, выбивая зубы, уродуя лицо… Ох, я это слышу, вижу, обоняю. Всегда, всегда, всегда. Во время купания хочу их утопить. Когда муж меня целует, я думаю, что могу его укусить, вырвать кусок шеи. Я думаю об этом, чувствую это, ощущаю вкус этого. Больше ни о чем не думаю. И вижу это во мне. Я хочу это прекратить, прекратить.

Я не могу вспомнить, чтобы она хоть раз даже посмотрела на своих мальчиков сердито. Но ведь она же говорит правду?

– Чтобы это прекратить? – повторила я за ней.

– Я все время чувствую себя не так. Какой бы я доброй ни была, как бы ни обращалась с мальчиками, насколько хорошо, какой бы ни была ласковой с мужем, я не прекращаю думать о том, как бы сделать им больно. Я держу дом в порядке, я работаю, но это не помогает. Я чувствую, как мои пальцы сжимают нож и каково было бы вонзить лезвие ему в грудь.