Спускается Мириам. Ильзе мигом подкатывается к ней, целует, усаживает ее рядом с собой.

— Мириам, — начинает она доверительно с сильным немецким акцентом. — Почему ты мне ничего не прислала?

— Чего не прислала?

— Ничего не прислала с тех пор, как вы объявили о помолвке. Ни одного письма.

— A-а. Я много работала, просто не было времени, — говорит Мириам.

Ильзе качает головой.

— Мириам, знай: когда соединяешь жизнь с молодым человеком, соединяешь жизнь и с его семьей.

— Хотел бы я посмотреть, — обращается Зеэв к Эду и Саре, — что Мириам и Джон будут делать, когда заведут свой дом. Джона устройство дома никогда не интересовало.

— Вы собираетесь купить им дом? — спрашивает Сьюзен со своим очень вежливым, очень бесстрастным английским выговором.

Сара мысленно аплодирует ей.

— Нет, нет. Рад бы, но не могу. — Зеэва не пронять. — Но эти ребята… — И он кивает головой на детей.

— Ну, дети много работают, — говорит Сара.

— Это им только кажется. Джон даже не понимает, что это значит — «работать». Не представляет. Вот вы знаете, какой была Палестина, когда я рос? Одна пыль. У меня было свое дело — так? — я в тринадцать лет растил цыплят. Каждый день после школы я работал под открытым небом. А Джон если что и делает, то только по дому; одежда, книги — всё, что угодно: он ни в чем не знал недостатка. Трудностей не знал. А случись что в этой стране, он выживет? Надеюсь. Только думаю — нет. Меня, когда я так говорю, поднимают на смех, но вот моя мать… — он кивает на Ильзе, — она из богатой семьи, они все потеряли. Оказались совсем не готовы…

— Тем не менее она выжила, — говорит Сара.

— У нашего деда Людвига было семь детей, — это Ильзе рассказывает Мириам. — Моим отцом был Вальтер. У него нас, детей, было пять, четыре дочери: Грете, Аннете, Оталия, я и один сын, Фредерик. Фредерика мои родители любили больше нас всех. Мой брат был великий ум, он пошел по семейным следам. Дело в том, что он был биолог, как наши дед, отец и два наших дяди. Вы слышали о цикле Кребса?

— Вы в родстве с Кребсом? — спрашивает Мириам.

— Мой дядя его знал. Он работал над циклом Кребса еще до того, как Ханс Кребс переехал в Англию. Он был великий человек.

— Это точно, — говорит Мириам, она думает, что Ильзе все еще рассказывает о Кребсе.

— И мой брат наследовал его ум.

Роза ушам своим не верит. Эта женщина излагает свою родословную, будто она тут одна. Роза не хочет слушать: с какой стати Ильзе навязывает ей историю своей семьи, а та завелась и все рассказывает о своем брате, об их доме в Бреслау, о своих трех сестрах: «одна в Англию, одна в Нью-Йорк, я спасалась в Палестину, а одна погибала в Дахау». История эта мало чем отличается от истории Розиной семьи и вызывает у Розы странное чувство. Она чувствует, не может не чувствовать, что, если кому и следовало вести этот рассказ, так только ей, или, по крайней мере, ей следовало бы рассказывать первой. Она свыклась с мыслью, что ее опыт — беженки в Англии в Первую мировую войну, иммигрантки в Америке — уникален. Она верит, не может не верить — при ее-то воображении, еще и подпитанном историческими романами, которые она глотает один за другим, — что если уж, хоть и не время, рассказывать о более серьезных событиях или более масштабных историях, это должна быть ее история, расписать бы только ее поярче.