|
Отныне она будет свободна, будет одна со своими детьми... Даниэль смотрел на нее с выражением заботливым и несколько тревожным. - Что вы обе будете делать в Париже в летние месяцы? - спросил он. (Госпожа де Фонтанен, которой нужны были деньги, сдала на весь сезон свою дачу в Мезон-Лаффите.) "Сейчас как раз время поговорить с ним о моей поездке", - подумала она. - Не беспокойся, мальчик. Во-первых, я буду очень занята ликвидацией всех этих дел... Он перебил ее: - Я беспокоюсь о Женни, мама... Хотя он давно уже привык к угрюмой замкнутости своей сестры, в эти последние дни его все же поразило измученное выражение лица Женни, ее лихорадочный взгляд. - У нее совсем больной вид, - заявил он. - Ей надо бы на свежий воздух. Госпожа де Фонтанен, не отвечая, поставила чашку на поднос. Она тоже заметила в лице дочери что-то необычное: какое-то отрешенное выражение, словно ее околдовали, выражение, которое не могло объясниться только смертью отца. Но у нее был иной, чем у Даниэля, взгляд на Женни. - У нее несчастный характер, - вздохнула она, добавив с какой-то трогательной наивностью: - она не умеет доверять... - И затем немного торжественным, благоговейным тоном, каким привыкла говорить о некоторых вещах, она произнесла: - Видишь ли, всякий человек обречен нести бремя внутренних переживаний, внутренней борьбы... - Да, - согласился Даниэль, не давая ей продолжать. - Но все же, если бы Женни могла нынче летом хоть недолго пожить в горах либо у моря... - Ни горы, ни море ей не помогут, - сказала г-жа де Фонтанен, покачав головой, упрямая, как все кроткие люди, одержимые непоколебимой уверенностью в чем-либо. - Дело у Женни не в здоровье. Поверь мне, никто ей ничем не может помочь... Каждый человек неизбежно одинок в своей внутренней борьбе, как одиноким будет он и в тот час, когда ему придется принять свою смерть... - Она подумала об одиночестве Жерома в момент его кончины. Глаза ее наполнились слезами. Она сделала короткую паузу и тихо прибавила, словно для себя самой: - Наедине с собой и с Духом. - С этими твоими принципами!.. - начал Даниэль. Голос его дрожал от легкого раздражения. Он вынул из портсигара папиросу и замолчал. - С этими моими принципами?.. - удивленно переспросила г-жа де Фонтанен. Она смотрела, как он резким движением захлопнул портсигар и постучал мундштуком папиросы о тыльную часть руки, прежде чем взять ее в рот. "Совсем отцовские жесты, - подумала она. - Совсем те же руки..." Сходство было особенно отчетливым благодаря тому, что теперь у Даниэля на указательном пальце виднелся перстень, который г-жа де Фонтанен сама сняла с руки Жерома, прежде чем навеки скрестила его руки; и эта большая камея вызывала в ней мучительное видение тонких и мужественных рук, которые жили теперь только в ее памяти. |
