|
Волнение обессилило ее. С каждой секундой она ощущала, что он все больше овладевает ею, но зато и принадлежит ей все больше и тем безраздельнее, чем полнее уступает она его любви. Он повторил: - Может быть, вы любили кого-нибудь другого? Я ведь ничего не знаю о вашей жизни. Тогда она подняла на него светлые глаза, удивленные и такие прозрачные, что в эту минуту он готов был все на свете отдать, только бы стереть даже воспоминание о своем вопросе. Просто, уверенным и простодушным тоном, каким говорят об очевидном явлении природы, он заявил: - Никогда еще никого так не любили, как я люблю вас... - И, помолчав немного: - Я чувствую, что вся моя прошлая жизнь была лишь ожиданием этого вечера! Она ответила не сразу. Наконец прерывающимся голосом, грудным голосом, какого он никогда у нее не слыхал, пробормотала: - Я тоже, Жак. Она прислонилась к спинке скамьи и не двигалась, слегка откинув голову, устремив широко открытые глаза в ночной мрак. За один час она изменилась больше, чем за десять лет: уверенность в том, что ее любят, создала ей новую душу. Каждый из них ощущал плечом, рукой живое тепло другого. Странно подавленные, с трепещущими ресницами, со смятением в сердце сидели они молча, испуганные своим одиночеством, тишиною, мраком, испуганные своим счастьем, словно счастье это было не победой, а капитуляцией перед какими-то таинственными силами. Время словно остановилось; но вот внезапно все пространство вокруг них наполнилось мерным, настойчивым боем часов на церковной колокольне. Женни сделала усилие, чтобы встать. - Одиннадцать часов! - Вы же не покинете меня, Женни! - Мама, верно, уже беспокоится, - промолвила она в отчаянье. Он не пытался удержать ее. Он ощутил даже какое-то странное, дотоле не испытанное удовольствие, отказываясь ради нее от того, чего больше всего желал, - иметь ее подле себя. Идя рядом, но не обменявшись ни словом, спустились они по ступенькам к площади Лафайет. Когда они достигли тротуара, перед ними остановилось свободное такси. - Но, может быть, - сказал он, - вы позволите мне хотя бы проводить вас? - Нет... Это было сказано грустно, нежным и в то же время твердым тоном. И внезапно, словно извиняясь, она улыбнулась ему. В первый раз за столько времени он видел ее улыбку. - Мне нужно побыть хоть немножко одной, прежде чем я увижусь с мамой... Он подумал: "Ну, не важно", - и сам удивился, что эта разлука оказалась для них не такой уж тяжелой. Она перестала улыбаться. В тонких ее чертах можно было даже прочесть выражение тревоги, словно коготь былого страдания все еще был вонзен в это слишком недавнее счастье. Она робко предложила: - Завтра? - Где? Она без колебаний ответила. |
