|
И даже часто. Но как-то эгоистически, как больной. Думаю: вот хорошо было бы, если б она находилась здесь, если бы можно было умереть у нее на руках. В Париже, когда я увидел ее ожерелье, какое меня охватило тогда волнение! Как меня потянуло к ней! С этим покончено. "Любил" ли я ее? Во всяком случае, только ее. Никого больше ее, никого, кроме нее. Но было ли это то, что они все называют "Любовь"? Вечер. Вот уже два дня дигиталин совершенно не действует. Сейчас придет Бардо, он хочет попробовать впрыскивание эфирно-камфарного масла. 30-е. День посещений. Смотрю, как они суетятся! А ведь неизвестно, что готовит им жизнь. Может быть, самый счастливый из них я. Устал. Устал от самого себя! Устал до того, что хочется, чтобы поскорее все кончилось! Замечаю, что они стали бояться меня. В эти последние дни я, конечно, сильно изменился. Дело быстро идет к концу. У меня, должно быть, лицо человека, которого душат: застывшая маска отчаяния... Я знаю, какое это страшное зрелище. 31 октября. Здешний священник выразил желание меня повидать. Он заходил уже раз в субботу, но мне было слишком худо. Согласился принять его сегодня. Утомил меня. Пытался сначала разглагольствовать насчет моего "христианского воспитания" и т.д. Я ему сказал: "Не моя вина, что я от рождения наделен потребностью понимать и не способен верить". Он предложил принести мне религиозные книги. Я ответил ему: "Почему молчит церковь, почему она не разоблачает войну? Ваши французские и их германские епископы благословляют знамена и поют "Te Deum", возносят хвалу господу за резню и т.д." Услышал ошеломляющий (ортодоксальный) ответ: "Справедливая война снимает с христиан запрет человекоубийства". Вел разговор сердечным тоном. Не знал, как ко мне подступиться. Уходя, сказал: "Поразмыслите же хорошенько. |
