|
— Если и так, то мне это слышать не приходилось. Но их практика свидетельствует именно об этом. — Какая? — Тирания. Преследования инквизиции. — Так вы относитесь к религии враждебно? — вмешался еще один тамплиер. — Не к религии Бога. Но к религии людей, которые забывают о Боге. — Вы в этом уверены? — Увы, у меня был опыт. Меня пытались убить. — Это была личная ссора? — Нет, — покачал головой Себастьян. — Просто потому, что я тамплиер. — И вам известно, кто были эти убийцы? — Наемники епископа, они сами признались. Присутствующие долгое время молчали, обдумывая только что услышанное. Тамплиеры разглядывали Себастьяна. Возможно, прежде им не доводилось слушать подобных речей. — Почему вы убили Момильона? — спросил тот же тамплиер. — Я его не убивал: он выпил отравленное вино, предназначенное мне. — Это вы его заставили? — Вовсе нет. Я отказался принять от него стакан, поскольку знал, что в вине яд. Это курфюрст, которого обуяли подозрения, велел Момильону выпить отраву. Уточнения рассеяли фантастические слухи о кончине карлика. Судя по довольным восклицаниям участников встречи, слова, которые они услышали, внесли некоторую ясность в их умы, во всяком случае, принесли понимание ответственности и общей цели, и это наполнило рыцарей гордостью. Когда тамплиеры разошлись, человек, который задавал вопросы об отношении к религии, приблизился к Себастьяну, чтобы представиться: — Я аббат Пернети.[37] На лицах обоих мужчин появились улыбки. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ВОДОЛЕЙ И РЫБЫ (1770–1784) 34. МУЧИТЕЛИ НАЙДУТ МОЮ ТЕМНИЦУ ПУСТОЙ «Эти строки, уготованные вам в назидание, ваш друг пишет в застенках инквизиции, где содержатся самые гнусные преступники. Когда я думаю о неоценимых преимуществах, которые доставит вам это свидетельство дружбы, ужасы моего столь долгого, сколь и мало заслуженного заключения блекнут. Мне доставляет удовольствие мысль, что даже такой раб, как я, окруженный стражами и закованный в цепи, все же способен возвыситься над монархами и сильными мира сего, правящими этим местом заточения». Себастьян отложил перо и посмотрел через окно своего кабинета на заснеженный пейзаж. От печки веяло ласковым теплом, в камине трещал огонь, изгоняя холод и сырость. Спокойствие, царившее в доме, словно опровергало трагический тон этих строк. Конечно, он не бывал в застенках инквизиции. Но зловещую жестокость этого учреждения, омрачившую его детство и чуть не отправившую его на тот свет несколько недель назад, он на себе испытал. В ушах все еще отдавались эхом слова главаря тех негодяев: «Дайте-ка мне головню». Пока инквизиция существует, он будет считать себя ее пленником. Вернувшись, Сен-Жермен не щадил усилий, чтобы укрепить орден тамплиеров «Строгого устава». И у него вдруг открылись глаза. Дютуа- Мембрини был, конечно, возвышенной душой, но он заблуждался: ни пылкая набожность, ни безупречная вера отнюдь не уберегли пастора от преследований духовенства. |
