|
— Благодарю за комплимент, — улыбнулся Себастьян. — Выходит, это твой эгоизм меня спас. Теперь нам нужно как можно скорее и без помех выбраться из Лозанны. Коротко и ясно. Однако мыслями Себастьян уносился далеко-далеко. Он вспомнил о своих давних беседах с Соломоном Бриджменом о всеобщем законе притяжения. И о выводах Соломона, сделанных в Лондоне после изгнания преследовавшего Себастьяна духа, о привязанности, какую питал к нему призрак брата Игнасио. Помимо теорий пастора Дютуа-Мембрини о смятении, которое сеют на земле падшие ангелы, существовали силы, объединяющие одних и сталкивающие в противостоянии других. Нет, падшие ангелы не посеяли смятение; человеческий разум был неспособен воспринять порядок в очевидном хаосе. Себастьян вспомнил, какой ответ дал когда-то Соломону, и поразился, насколько он оказался пророческим; когда англичанин спросил у него, какова цель его существования, молодой человек ответил: «Я не знаю, есть ли у меня цель в жизни. Полагаю, что у самой жизни есть для меня какая-то цель». Во всяком случае, Себастьян решительно не находил никакой привлекательности в идеях пастора. Это болезненное заточение внутрь души, которое тот проповедовал, в действительности было лишь формой эгоизма; оно отделяло человека от других и делало его безразличным к их судьбе. Граф был счастлив, что Франц, к примеру, не стал выполнять духовные экзерсисы, рекомендованные Дютуа-Мембрини, иначе бы он позволил бандитам довести свое черное дело до конца. Хозяин и слуга поднялись с рассветом и поторопились на станцию, чтобы нанять почтовую карету. Тремя днями спустя Себастьян с облегчением вздохнул, проходя через таможню в Вюртемберге. Спокойно он заснул лишь во Фрайбурге. Да и то только на несколько часов, потому что страшный сон разбудил его, как только миновала полночь, и он, задыхаясь, сел на постели. Разум, соединив картину охваченного пламенем сарая и веревок, которыми его собирались привязать к стулу, заставил его проснуться от кошмара: Себастьян поднимается на костер инквизиции. Немного придя в себя, он стал размышлять о произошедшем в Лозанне. Ко множеству войн, которые безостановочно вели монархи всего мира, прибавилась еще одна, глухая и исполненная ненависти, она безжалостно раздирала мир и тоже требовала жертв. Война идей. Подозрений. Религиозная война. Доказательством ее существования явился пистолет, направленный на него как итог философской беседы. В наступление шли отнюдь не просвещенные умы. Это были чудовищные змеи, отвратительные, смрадные, выползшие из адской пучины. Долг Себастьяна состоял в том, чтобы погубить их, как они погубили его родителей. Его долг заключался в том, чтобы победить их, излучая свет. Этот свет ослепит их, обескровит, выпустит им внутренности из вспоротого чрева. Они низвергнутся, подобно нечистотам, в зловонные бездны, откуда были извлечены. Себастьян сам догадался об этом своем предназначении, когда отошел от алхимии и ее наивных миражей и посвятил себя масонству. Эпизод в Лозанне лишь подтвердил очевидное: инквизиция обречена на поражение. Необходимо свергнуть ее. И масонство станет той армией, которая будет вести сражение. Теперь, в пятьдесят девять лет, Себастьян обрел цель существования. По возвращении в Хёхст Сен-Жермен нашел письмо, в котором сообщалось, что берлинская ложа «теряет жизненные соки», — именно такое выражение использовал человек, подписавший письмо, некто барон Книхаузен, не знакомый Себастьяну. |
